Правитель Аляски: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Странности своего спутника заметил Ефим ещё в начале похода. Бывало, гребут они вверх по реке и вдруг уставится Тимоха на горный изгиб над головой, смотрит, не сводя глаз, и улыбается. «Что там, Тимоха?» — обеспокоенно спрашивал Ефим. «Да, глянь, медведь», — шептал Тараканов. «Где, где медведь?» — силился увидеть Поточкин. А Тараканов лишь смеялся: «Да вот эта гора и есть натуральный медведь — по профилю. Видишь, передние лапы подняты и нос вверх торчит». — «Ну ты, Тимоха, прямо блажной!» — в недоумении от такого мальчишества крутил головой Поточкин.

А то увидит ещё стаю гусей над рекой и опять задерёт голову и смотрит, смотрит, как летят они узким клином встречь восходящему солнцу. «Стреляй! — орал Поточкин. — Что пялиться-то на них!» Нет, не шевелится, смотрит и даже до ружья не касается, только говорит нараспев: «Ты глянь, Ефим, лепота-то какая!» Ну чем же, право слово, не блажной!

А стрелком Тимоха оказался удивительным, каких до того и видеть Поточкину не приходилось. Он, прежде чем ружьё схватить, примерялся глазом, достанет дробь или пуля цель, а уж если целился, то, считай, на привале свежатинкой угощать будет, просто так заряды не расходовал.

Как-то, когда оленину вкушали, выпытывал у него Поточкин о том, что раньше-то, до приезда в Америку, Тимоха делал. Тараканов, до того скрытничавший, вдруг разговорился: пять лет, мол, рассорившись с батей своим, купцом второй гильдии, зверя в тайге промышлял. «Чего ж тебя сюда-то, за тридевять земель, потянуло?» — удивился Поточкин. «А так, — неопределённо сказал Тараканов, — прослышал, что в Америке промыслы богатые, мир захотелось посмотреть». — «Стало быть, — уточнил Ефим, — по доброй воле, охотником, сюда явился?» — «Охотником», — подтвердил Тараканов.

Подыскивая напарника в трудный поход, назначенный ему на Нучеке Барановым, старовояжный Поточкин пробовал одного за другим уговорить близких людей, и все отказались. О реке Медной слава у промышленных была плохая: не раз гибли там прошлые экспедиции, рисковать ради будущих видов компании собственной шкурой любителей не находилось. Кто-то посоветовал: да ты попытай Тимоху Тараканова, он парень удалой, крепкий, да и блажной к тому ж. Может, и согласится. С Таракановым Поточкин дела раньше не имел, тот больше в промысловых партиях находился. Но о нём говорили, что парень хваткий, любое дело у него в руках горит. Поточкин всё же сомневался: молод ещё, неопытен, всего-то с виду двадцать шесть — двадцать семь лет, лишь два года, как в колонии из Охотска приплыл. И всё ж его убедили: ежели Тимоха согласится, с ним не пропадёшь.

Разговор с рыжебородым молодцем был на удивление коротким: «На Медную, говоришь? — глядя на Поточкина слегка прищуренными голубыми глазами, переспросил Тараканов. — На ту самую Медную, где, сказывают, медь по берегам лежит?» — «На ту самую», — подтвердил Поточкин, уже чувствуя, что парень наслышан о реке и погибших там и потому откажется, струсит. Но Тараканов неожиданно согласился: «На Медную так на Медную. Когда выступать будем?»

Подготовив всё нужное для похода, они двинулись из Константиновской крепости на Нучеке в начале сентября, взяв с собой для помощи группу медновских жителей с двумя тоенами, чтоб помогали выгребать вверх по реке, а более всего содействовать в установлении дружеских отношений с населяющими реку народами.

Всё хорошее, что слышал Поточкин о Тараканове, оказалось правдой. Парень был спокоен характером и привычен ко всякой работе: даже порванную камлейку Поточкина починил сам, да так ловко, что другая женщина позавидовала бы. По молодости своего спутника Поточкин многое прощал ему: и неумеренную лихость, когда преодолевали на реке гиблые стремнины, и наивную восторженность взгляда, каким озирал Тараканов величественно-дикие берега и встречаемых на реке людей. Ничего, успокаивал себя Поточкин, помаленьку отешется и поймёт, что в местах, где каждый неверный шаг и резкий жест, который дикие могут истолковать по-своему, грозят смертью, восторженные слюни распускать не стоит, и тогда будет смотреть на окружающий мир так, как давно смотрел на него сам Поточкин: всё ли спокойно, не притаилась ли рядом опасность?

Всем устраивал Тараканов Поточкина, если б только не эта его беззастенчивость в чувствах, когда рядом с ними оказалась Калахина. Надо ли так баловать их, с глухим протестом в душе думал Поточкин. Сам он давно жил вместе с крещёной алеуткой Матрёной. Она обстирывала его и обшивала, научилась готовить русские пельмени, да и рыба по рецептам её племени получалась у неё недурно. А что ещё нужно от бабы? И уж никаких таких придурковатых шалостей, улыбочек, томных взглядов Ефим ей не позволял. Когда же стала как-то Матрёна подмазываться к нему со своими ласками, он в сердцах вколотил ей крепкую затрещину, чтоб знала своё место и поперёд мужа не высовывалась. Бабу распустишь — потом сам нахлебаешься.

И хоть не по душе были Ефиму все эти нежности Тараканова с его подругой, он всё же понимал, что присутствие в их отряде Калахины значительно упростило обратный путь. Теперь, когда они подходили к расположенным в низовьях реки селениям, Калахина с одним из медновцев первая отправлялась делать визит местному тоену, а возвратясь, говорила, что всё в порядке, их ждут, и Поточкина с Таракановым встречали как дорогих гостей, угощали рыбой, мясом, кто что имел, и наказывали, какие товары желательно получить им в будущем от русских. А значит, главное, ради чего они предприняли этот поход, было достигнуто.

Стоявшая у костра Калахина что-то сказала Тараканову на своём языке, и Тимоха весело крикнул:

   — Достаём миски, Ефим! Калахина говорит: уха готова!

Вот же чёрт, на сей раз с восхищением подумал о спутнике Поточкин, уже и языку её обучился. А когда они сели подле костра и начали трапезу, он едва не поперхнулся: зачерпнув из котла, Калахина с важным видом поднесла полную ложку Тараканову, вроде бы на пробу. Тот, вкусив варево, одобрительно поднял вверх палец и что-то сказал Калахине. Темнобровая смуглянка улыбнулась, открыв ровные и удивительно белые зубы.

Чтобы не смотреть на них и не портить себе аппетит созерцанием их нежностей, Поточкин, налив миску, отошёл в сторону и уселся на большом камне, отвернувшись от костра. Глядя на темнеющее небо, неторопливо начал хлебать густой рыбный отвар. Из-за спины доносился разговор Тараканова с Калахиной.

   — Небо, — говорил Тараканов, и Ефим знал, что он показывает сейчас пальцем вверх.

Калахина неуверенно повторила это слово по-русски, он поправил её, потом она произнесла, надо думать, то же слово на своём языке, и теперь Тараканов повторял вслед за ней. Ну прямо как дети, угрюмо подумал Ефим Поточкин.

Остров Кадьяк, Павловская гавань,

22 марта 1801 года

Ещё один день уходил, со своими заботами и тревогами. В затихшем доме отзвучал медный бой часов. Десять вечера. Баранов засиделся в кабинете за письмом правителю компании на Уналашке Емельяну Григорьевичу Ларионову, коего почитал старинным и добрым своим приятелем. Хотелось излить душу, выговориться.

«...Провидению угодно сталось наказать печальным томлением и испытать терпение прискорбными беспокойствами, ибо духовные с чиновными вышли совсем из пределов своих должностей, вооружились против нас всесильными нападениями, до половины зимы старались всячески, но неявно расстраивать многих из промышленных, а более настраивать островитян к мятежу и независимости, но в канун Нового года явно открыли удивительный театр явления неблагомысленного ко мне и всей компании расположения...»

Хотелось изложить события коротко и понятно. Встал из-за стола, подкинул в печь еловое полено. Не закрывая дверцу, с минуту смотрел на мерцание углей в печи — и вот уже языки пламени жадно охватывают сухое дерево.

Думы о подрывных кознях монашеской братии вкупе с принявшим их сторону подпоручиком Талиным вызывали в душе мрачное ожесточение. По его же просьбе и настоянию прислали сюда святых отцов из Валаамского монастыря, чтобы наставлять диких на путь истинный, нести слово Божие и тем смягчать грубые нравы. Так нет же, мало им душеспасительных бесед с дикими, теперь и за него взялись, и за Анну, всех промышленных будоражить начали. Разговорами своими о грехе прелюбодеяния, о младенце, зачатом без освящения брака церковью, окончательно разум Анны помутили, так, что из-за её безумных действий и младенца чуть не потеряли. И того понять святые отцы не хотят, что законная жена, оставленная в России, давно ему нелюбима и уж не один десяток лет, с тех пор как вёл он дела в Сибири, живут они врозь. А ведь он обет безбрачия не давал. Почему же монахи, в слепой чёрствости своей, отказывают ему в праве на женскую ласку, на потребность иметь детишек?

Заступниками алеутов себя считают и потому подбивают их в промысловые партии более не ходить. Им, видите ли, диких, гибнущих в морских вояжах, жалко. А ему своих промышленных, тоже гибнущих от рук колошей и в морскую непогодь, не жалко? Да только как же будут дела компании делаться, как промыслы будут вестись, ежели этому чувству жалости волю дать? Что же им останется тогда? Всё свернуть, бросить крепости, здесь воздвигнутые, и селения и бить челом в Петербург, что нет, мол, сил наших и возможностей далее промыслы и торговлю на американских берегах развивать. Не к тому ли враждебные намерения монахов клонятся?

Ишь что с подпоручиком Талиным надумали — к присяге новому государю Александру Первому всех промышленных и алеутских служащих компании торжественно привести! Будто невдомёк им, что не время зимой собирать людей с отдалённых селений, везти их сюда по бурному морю, кормить и содержать здесь, на Кадьяке, несколько дней, когда и у самих-то съестных припасов нет. Стоило же дать твёрдый ответ: «Нет, не допущу никакой присяги, нечего попусту людей будоражить!» — как тут же заерепенились и изменником государевым обозвали. Вот какое титло оскорбительное заработал за все труды свои неустанные для пользы компании, за всю ревность к выгодам Отечества и монаршей славе!

Да как они смели, всё с большим ожесточением думал Баранов, неторопливо меряя комнату шагами, не допускать промышленных в Божий храм лишь потому, что кое-кто из них, как и он сам, семейной жизнью без церковного благословения живёт, да ещё и детишек завёл. Не положено, мол, по духовному регламенту на церковную службу таких пущать! Не смешили бы людей своими каверзными выдумками, способными лишь окончательно от церкви промышленных отлучить. И тысячу раз прав он был, заявив твёрдо и откровенно, что, ежели не уймутся, не прекратят мятежные проповеди свои и действия, то будут посажены под замок, а то и высланы, чтоб не мешались здесь, на Уналашку. Не понравилось, обиделись, в оскорблённую позу встали, теперь и службы служить не хотят. Боятся, как бы насилие против них не учинили.

Слишком тепло им здесь, отъелись на казённых харчах. Пора отправить всех на дальние земли, чтобы сами шли в селения диких со словом Божиим и на местах младенцев крестили. Поскитаются, как наши промышленные, глядишь — и поумнеют...

Что там Анна? Уж спит, наверное, не дождалась... Тихо ступая по половикам, прошёл в спальню, где теплился лишь огонёк лампады под образом Богоматери. Да, Анна спала, разметав по подушке длинные, цвета воронова крыла, волосы. Всмотрелся в черты её лица, со слегка выступающими скулами, с маленьким, точёным носиком. Американские капитаны, кто видел его вместе с Анной, поздравляли с красивой молодой женой. Он и сам знал все её достоинства лучше, чем кто-либо, дорожил ею. Во сне лицо Анны разгладилось, с него сошло обычное в последнее время выражение затаённой глубоко в сердце печали. И ведь это они, снова вспыхнул мрачной яростью Баранов, эти чернорясые проповедники, внушили ей скорбные мысли о совершаемом ею смертном грехе прелюбодеяния, о неизбежной каре за презрение заповедей Божиих. Но разве Господь запрещал любовь, запрещал деторождение?

Он прошёл в другую комнату, поменьше, где спал Антипатр. Сын был, как и Анна, черноволос, но в очертаниях рта явно прослеживалась его, барановская, кровь, его наследие. Летом малышу стукнет четыре. Растёт, шельмец, глядишь, и на охоту вместе ходить будут. Есть, есть в нём что-то приятное взгляду и благонравное, обещающее характер добрый и стойкий. В чём же и искать здесь опору, как не в налаженной, слава Господу, семейной жизни? И за это ещё упрёки и оскорбления выслушивать приходится.

Нежно дотронулся рукой до головки сына, погладил по волосам.

Вернулся в кабинет, присел к столу, глядя на лист бумаги с начатым письмом.