Макс предположил, что кто-то, возможно, бывший приятель Сандры, обманывал ее, притворялся тем, кем на самом деле не являлся. Иными словами, был таким же, как и сам Макс.
Они сидели очень близко друг к другу, в полумраке, но Макс не прикасался к Сандре. Он решил сдерживаться, быть ведомым.
— Ты помнишь все дела, какие расследовал? — спросила она, ставя чашку на стол.
— Естественно.
— А Рафейлу Смоллз помнишь?
— Да. — Он вздохнул. — Бедный ребенок.
Это случилось в семьдесят пятом году. Из реки Майами выловили чернокожую двенадцатилетнюю девочку, голую, со связанными руками и ногами и матерчатым мешком на голове. Ее вначале изнасиловали, а затем повесили.
— Неужели ты просмотрела и все мои дела? Не только бокс.
— Почти. Но эту историю я запомнила, прочитав в газете. И запомнила твою фамилию. Подумала, что ты чернокожий.
Макс усмехнулся:
— Насчет меня люди часто заблуждаются.
— И долго ты искал?
— Два с половиной года.
— Большая редкость для нашего города и штата, чтобы белый полицейский был одержим расследованием убийства чернокожей девочки.
— Я выполнял свою работу. Мы с Джо вместе вели это дело. И вместе довели до конца.
— Родители девочки говорили о тебе много хорошего. Какой ты добрый, как стремился найти убийцу.
— Они достойные люди. Потеряли ребенка. Я им очень сочувствовал. И не важно, Сандра, чернокожая она или белая. Главное, преступник наказан.
— Им оказался ее дядя.
— Да. Негодяй Леви Симмонс.
— Он заявил, что его сильно избили.
— Он также очень долго отрицал свою вину.
— На фотографиях в газетах Симмонс действительно выглядел избитым.
Макс промолчал.
— Это ты постарался?
— Он пытался сбежать, — соврал Макс. — Мы остановили его. Сделали то, что были обязаны сделать в данных обстоятельствах. — Ему захотелось сделать перерыв. — Можно выйти на балкон, немного покурить?
— Конечно.
Сандра тоже вышла. Воздух был по-прежнему теплый, листья ближайших деревьев колыхал легкий ветерок. Никакой особенный вид с балкона не открывался. Многоквартирные дома, большей частью с темными окнами, пустынная улица. Здесь было тише, чем в его районе, где, казалось, вообще ночью никто не спал и постоянно где-то ссорились или дрались.
— Знаешь, — произнес Макс, — каждый день, уходя из дома, я думаю о бедолаге, делавшем то же самое, что и я, только не вернувшемся. Попал под перекрестный огонь, который вели враждующие группировки кокаиновых ковбоев, или какая-нибудь сволочь просто захотела понаблюдать, как человек умирает. Сейчас в наших местах подобное происходит часто — убийство ради прикола, для смеха, ради озорства, чтобы потом похвастаться. А родственники, потерявшие близкого, смотрят на меня с мольбой. И это моя работа. Я на это подписался. Распутывать, вносить ясность.
Макс замолчал, затянулся сигаретой.
— Я понимаю, что не могу кардинально изменить положение вещей. Я уже давно не идеалист-новичок. Преступность не снижается, а увеличивается. Оружие становится убойным, более мощным, в нем больше пуль, чтобы убивать людей. Но если мне удается хотя бы немного утешить близких убитого, если его дети вырастут, зная, что подонок, который убил его маму или папу, навсегда запрятан в тюрьму, это стоит того. Вот что заставляет меня продолжать свое дело, несмотря ни на что. Поддерживает во мне жизнь.