С тех пор как она свернула с прямой дороги, она избегала своих односельчан. Она ненавидела их, как только может ненавидеть отвергнутая обществом девушка. На пренебрежительные взгляды, которыми они окидывали ее в корчме или на базаре, стоя за своей телегой, она отвечала презрением. Но в глубине души она никогда не забывала о прежней жизни. Встреча с Тоше взволновала ее. Он был первый человек с другого берега жизни, с которым ей хотелось поговорить, хотелось расспросить его обо всем, чего она не знала.
Она постелила ему на полу одеяло и села рядом. Теплая, далекая надежда сверкнула в ее душе. Девочкой ей случалось загонять в кошару овец дяди Тоше, и теперь воспоминание о протекавшей близ кошары речушке, в чьих прозрачных, струистых водах мать белила полотно, сотканное на домашнем стане, потрясло ее душу, как рыдание. Запахи, исходившие от пьяного шопа, разбудили тысячи воспоминаний, давно уже спавших. Зеленую излучину, освещенную солнцем, расстеленное для просушки полотно и стадо гусей, щипавших низкую травку, она увидела так ясно, словно все это было вчера. В этот миг она верила, что ее теперешняя жизнь скоро минует, а ждет ее совсем другая жизнь — тихая и светлая.
— Тебе наврали, дядя Тоше, — говорила Вера, — я знаю, что обо мне в селе болтают, знаю… А я работаю, на галошной фабрике работаю. И жених у меня есть. Вернешься в село, скажи маме, чтобы написала мне. Хоть две строчки, но пусть напишет, а то мне до того здесь тоскливо. Скажи ей, что я, мол, как обвенчаюсь, так приеду. Ты мне не веришь? Хочешь, завтра покажу тебе своего жениха? Ты еще скажи спасибо, что я на фабрике в ночную смену работаю. Я как раз с фабрики и иду… Не то б ты замерз…
У шопа от тепла мутилось в голове. Он попытался встать, но сил не хватило.
— А как там мама? Вспоминает обо мне? А сестры? Ты к нам домой заходишь? — спрашивала Вера, торопясь хоть что-нибудь выведать у шопа.
Тоше тупо смотрел на нее и качал головой. Он напрягался, пытаясь понять ее слова, но сон одолевал его. Вера оставила его в покое и задумалась. Отчаяние охватило ее. Она вскочила, вытащила из-под кровати чемодан, открыла. Из чемодана достала старое ярко-красное платье, срезала с него воланы и, сложив, завернула в газету. Потом отыскала свои старые туфли и сунула их туда же. Тщательно упаковав старье, она принялась писать письмо.
Дрожащей рукой она вывела сверху «Милая мама» и остановилась. Образ немолодой крестьянки возник перед ней такой родной и в то же время такой далекий, что Вера расплакалась.
Она плакала долго, впадая в какое-то отупение. Опершись локтями в стол, закрыв глаза руками, она словно бы оплакивала всю свою темную, грязную жизнь. Слезы смывали с ее лица толстый слой румян, и оно стало похоже на клоунское. Плечи ее вздрагивали, сожженные постоянным подкрашиваньем волосы шуршали, как сухие листья. Храп крестьянина и потрескиванье печки заглушали ее плач. Вера погасила свет и заснула как убитая.
Когда она проснулась, шопа в комнате не было.
Она умылась, подкрасилась, взяла приготовленный накануне сверток и пошла на постоялый двор…
Ее длинное вечернее платье и нарумяненное лицо с глубокими тенями привлекало взгляды мужчин, но Вера не обращала на них внимания. Она боялась упустить Тоше.
На другом конце улицы виднелись широкие ворота постоялого двора. У ворот стояла запряженная двуколка.
Вера вздрогнула и ускорила шаг. В ту же минуту из ворот вышел Тоше. Она хотела его окликнуть, но сообразила, что расстояние слишком велико и он ее не услышит.
Тоше сел в повозку. Вера кинулась бежать изо всех сил. Двуколка тронулась.
— Дядя Тоше! — крикнула Вера. Она догнала повозку и теперь бежала рядом с ней. — Дядя Тоше!
Шоп вздрогнул, обернулся и увидел ее. В его взгляде она прочитала холодное, тупое равнодушие. Она протянула к нему руку со свертком, но шоп стегнул лошадь и проехал мимо.
Сверток упал ей в ноги. Угасший взгляд ее следил за удаляющейся двуколкой. Низкорослый вороной жеребчик бежал веселой рысью, словно радовался, что покидает город. Его черная как смоль шкура лоснилась под лучами утреннего солнца, а крепкие ноги бойко цокали по подсушенной морозом мостовой.
Бедняцкая радость
© Перевод В. Викторова
Под вечер Иван Петрин возвращался из своего хождения по селам с большой корзиной в руках. Он ходил собирать яйца. Низкорослый и кривоногий, со смешной ржавой бороденкой, которая никак не шла к его гладкому розовому лицу, он устало шагал по узкой, покрытой снежной кашей дороге. Под его большими сапогами чавкал размякший снег и похрустывали ледышки. Корзина, наполовину заполненная яйцами, тянула его вбок, а перекинутое через плечо ружье торчало, как жердь. Издалека Иван Петрин был похож на прошлогоднее пугало, забытое посреди заметенного снегом поля.
Время от времени он останавливался, осторожно опускал корзину на снег, совал застывшие руки в карманы своей куцей шубейки и вглядывался в заячьи следы. Следы были и старые, замерзшие, глубоко впечатанные в снег, словно вбитые палкой, и свежие — с прошедшей ночи. Иван прослеживал их, покуда хватало взгляда, и размышлял вслух. Красный нос его морщился, в ясных синих глазах вспыхивала охотничья страсть.
Он был неудачником в жизни. Ходил по селам собирал яйца, щетину, продавал на ярмарках дешевые конфеты и халву, словом, не брезговал никаким промыслом. Одно время был лесником, но, неизвестно почему, его уволили еще в том же году.
В холодную зимнюю пору, оставшись без работы, Иван Петрин отправлялся ловить лисиц. Ставил капканы, раскидывал приманки, но и в этом ему не слишком везло, потому что был он человеком простодушным. Его бесхитростность и незлобивость служили ему плохую службу. Не часто удавалось подстрелить бегущую дичь, он наверняка попадал лишь в лежачего зайца, а капканы с приманкой ставил так неумело, что в большинстве случаев вместо лис там оказывались собаки. Самые большие надежды он возлагал на свою старую собачонку по кличке Лиса. Она привыкла к своему незадачливому хозяину, водила его по лисьим норам и, задушив в норе лисицу, вытаскивала ее наверх. Обычно Иван Петрин спокойно курил, пока Лиса глухо лаяла под землей и часами билась не на жизнь, а на смерть со своей добычей. Подчас она не могла вылезти из норы, зажатая каким-нибудь камнем. Тогда хозяин ободрял ее низким, сиплым басом, потом приносил из ближайшей деревеньки мотыгу и принимался по-молодецки копать, чтобы вызволить собаку…
Сейчас он озабоченно разглядывал следы на снегу. Уже несколько дней, как на окраине города, где стоял дом Ивана Петрина, объявилась лисица. Она унесла трех кур и утку у его соседа Райо. Иван Петрин караулил на морозе несколько ночей, но без толку. Ему наплевать было на Райовых кур — сосед был человек зажиточный, — но лисья шкура стоила хороших денег. А завтра — праздник: надо бы купить чего-нибудь съестного, детям — какую-никакую обувь да мукой разжиться. Всю дорогу он думал, что денег, вырученных за яйца, не хватит, прикидывал, где раздобыть еще, но заячьи следы отвлекли его. Вспомнив о лисице, он решил, что неплохо бы и в этот вечер посторожить у плетня.
— Надо будет попробовать. Может, заяц подвернется, если не лисица, — сказал он себе, свернул с дороги и пошел по оврагу, который вел прямо в город.
В вечерней тишине предупреждающе и строго прозвучали шесть ударов городских часов, потом колокольный звон волнами поплыл над небольшим полем, со всех сторон окруженным холмами, нежно-синими и далекими, почти сказочными. Впереди виднелся городок. Первые дома уже белели из-за почерневших заборов. Окна плавились в угасающих лучах солнца.
Иван Петрин все шел по оврагу, пока не оказался в зарослях ежевики и терновника, черневших на снегу, словно огромный спутанный мохнатый клубок. Иван поставил корзину на землю и огляделся.
Позади открывалось белое днище оврага, разрезанное тихой, ленивой струей воды, впереди виднелся Райов забор, и опять все было белым-бело. Кустарник казался самым удобным местом для засады. Иван Петрин постоял, поглядел вокруг, закурил и пошел дальше.
Жена выругала его за то, что он не купил в селе курицу. Он долго объяснял ей, что крестьяне не продают кур, но она упорно стояла на своем. Наконец Иван разозлился, схватил корзину и пошел в город, чтобы отнести яйца на склад.
Когда он вернулся домой с хлебным караваем и куском говядины, жена все еще лютовала. Двое их мальчишек, которые не ходили в школу, играли во дворе с собачонкой. Мать белила известью наружную стену дома и громко их бранила. Едва завидя мужа, она снова накинулась на него. Иван Петри и знал, что возражать ей бесполезно. Он махнул рукой и вошел в дом. Долгое время стоял один в темной комнате и печально смотрел, как на поле спускается мрак. Потом вспомнил про лисицу и сразу же решил уйти из дому. Взял ружье и вышел.
— Не совестно тебе перед праздником шляться по полю! Балда балдой! — закричала вслед жена, но Иван Петрин не обернулся и не ответил. Темнота сгустилась. Горизонт сузился. В городке засветились красноватые светлячки лампочек. Небо почернело, и редкие звезды затрепетали, как жемчужинки. Дальние леса грозно чернели, будто скалили зубы. Только тихое, певучее журчанье воды в овраге рассказывало о чем-то минувшем и далеком.