Утверждает Перейра: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

5

Проснувшись на следующее утро, он обнаружил, утверждает Перейра, яичницу с сыром между двумя ломтями хлеба. Было уже десять часов, а служанка заходила в восемь. Совершенно очевидно, что еду ему оставила она, чтобы он взял бутерброд на работу и съел в обед, Пьедаде хорошо изучила его вкусы, а Перейра действительно обожал яичницу с сыром. Он выпил чашку кофе, принял ванну, надел пиджак, но галстук решил не надевать. Правда, сунул его в карман. Прежде чем выйти из дому, он остановился перед портретом жены и сказал ему Я познакомился с одним парнишкой, его зовут Монтейру Росси, и думаю взять его к себе внештатным сотрудником, сочинять некрологи про запас, поначалу он показался мне довольно бойким юношей, но на поверку оказался наивнее, чем я думал, он мог бы быть сверстником нашего сына, если бы у нас был сын, немножко похож на меня, такая же прядь волос, падающая на лоб, помнишь, у меня тоже всегда падала прядь волос на лоб, когда я был еще студентом в Коимбре, в общем, не знаю, что тебе сказать, посмотрим, зайдет сегодня ко мне в редакцию, обещал принести некролог, у него красивая девушка по имени Марта, с волосами цвета меди, пожалуй, слишком непосредственная и, на мой взгляд, много болтает о политике, ну да ладно, посмотрим.

Он доехал на трамвае до улицы Алешандре Эркулану и дальше пошел пешком, с трудом поднявшись в гору до угла Родригу да Фонсека. Когда он дошел до дверей, то весь взмок: день был жаркий. В вестибюле, как всегда, он столкнулся с консьержкой, которая сказала «здравствуйте, доктор Перейра». Перейра кивнул в ответ и поднялся по лестнице. Войдя в редакцию, он сразу же снял пиджак и включил вентилятор. Он не знал, с чего начать, а был уже полдень. Подумал, не съесть ли ему свой хлеб с яичницей, но для обеда было еще рано. Тогда он вспомнил про рубрику «Памятные даты» и сел писать. «Три года назад скончался великий поэт Фернанду Песоа. Будучи человеком английской культуры, он решил писать по-португальски, утверждая, что его отечеством стал португальский язык. Он оставил прекрасные стихи, разбросанные по журналам, и небольшую поэму „Послание“, представляющую собой историю Португалии, увиденную глазами художника, горячо любившего свою родину». Перечитав написанное, Перейра счел его отвратным. Он выкинул страницу в корзину и написал: «Прошло три года, как нас покинул Фернанду Песоа. Немногие заметили его, почти никто. Он жил в Португалии как чужестранец, возможно, потому, что и в самом деле был иностранцем. Жил один, в скромных пансионах и меблированных комнатах. О нем помнят друзья, коллеги, те, кто любит поэзию».

Потом он достал хлеб с яичницей и начал есть. Тут же раздался стук в дверь, он спрятал бутерброд в ящик письменного стола и, вытерев рот листком бумаги для пишущих машинок, сказал «войдите». Это был Монтейру Росси. Здравствуйте, доктор Перейра, сказал Монтейру Росси, извините, если я немного раньше времени, но я вам кое-что принес, в общем, вчера вечером, когда я вернулся домой, на меня нашло вдохновение, и потом, я решил, что, наверное, смогу перекусить здесь, в газете. Перейра терпеливо объяснил ему, что в этом помещении нет редакции газеты, а только комната отдела культуры И что он, Перейра, и есть редакция отдела культуры, кажется, он все это ему вчера объяснил, здесь нет ничего, кроме одной этой комнаты, письменного стола и вентилятора, потому что «Лисабон»? — всего-навсего небольшая вечерняя газета. Монтейру Росси уселся и достал сложенный вчетверо лист бумаги. Перейра взял его и стал читать. Непроходная, утверждает Перейра, статья была абсолютно непроходная. В ней описывалась смерть Гарсии Лорки, и начиналась она так: «Два года назад, при неясных обстоятельствах, нас покинул великий испанский поэт Федерико Гарсиа Лорка. Полагают, что в этом повинны его политические противники, потому что его нашли убитым. Весь мир до сих пор не находит ответа, как могло произойти подобное злодеяние». Перейра поднял голову от страницы и сказал: Дорогой Монтейру Росси, вы прекрасный повествователь, но моя газета не самое подходящее место для повестей, в газетах печатают правдивую или правдоподобную информацию, вам не следовало писать о том, как умер поэт, об обстоятельствах и причинах его смерти, нужно было просто сказать, что он умер, а потом перейти к его творчеству, стихам и романсам, написать некролог, да, но вместе с тем дать и критический очерк, охарактеризовать его личность и творчество, то, что написали вы, абсолютно непригодно для печати, ну, не разгадана тайна его смерти, а если бы ее разгадали, так что?

Монтейру Росси возразил, что Перейра еще не дочитал до конца, дальше как раз и говорится о творчестве, об облике и масштабе этого человека и художника. Перейра принялся терпеливо читать дальше. Опасная, утверждает он, статья была опасная. В ней говорилось об испанском захолустье, о католичестве в Испании и о том, как поэт изобличил его в драме «Дом Бернарды Альбы», говорилось о передвижном театре «Балаган», который создал для своего народа Гарсиа Лорка, там прославлялся испанский народ, его тяга к театру и жажда культуры, которую сумел утолить Гарсиа Лорка. Перейра оторвал глаза от текста, утверждает он, пригладил волосы и, закатав рукава рубашки, сказал: Дорогой Монтейру Росси, позвольте говорить с вами начистоту. Ваша статья непроходная, в самом деле непроходная. Я не могу ее напечатать, и ни одна португальская газета не сможет напечатать ее, как — к слову сказать — и итальянская тоже, раз уж вы итальянец родом, поэтому я допускаю одно из двух: либо вы полный невежда, либо провокатор, но в португальской журналистике на сегодняшний день нет места ни невеждам, ни провокаторам, вот и все.

Перейра, утверждает Перейра, почувствовал, что, пока он произносил все это, по спине у него побежала струйка пота. Почему он начал вдруг — потеть? Кто знает? Точно он сказать не берется. Возможно, потому, что стояла страшная жара, это уж вне всякого сомнения, и вентилятора было явно недостаточно, чтобы поддерживать прохладу в таком тесном помещении. Но, возможно, еще и потому, что ему стало вдруг жаль молодого человека, который смотрел на него как обиженный ребенок и все время, что он говорил, грыз ногти. Так что у него не хватило духу сказать ему: что поделаешь, попытка не удалась, до свидания. Вместо этого он продолжал, скрестив руки, глядеть на Монтейру Росси, и Монтейру Росси сказал: Я перепишу, я к завтрашнему дню все перепишу. О нет, нашел в себе силы ответить Перейра, никакого Гарсии Лорки, ради бога, слишком многие стороны его жизни и смерти не устраивают такую газету, как «Лисабон», не знаю, отдаете ли вы себе отчет, дорогой Монтейру Росси, что в Испании идет гражданская война и что португальские власти смотрят на нее так же, как генерал Франсиско Франко, и что Гарсиа Лорка был политическим преступником, да, это именно то слово: политическим преступником. Монтейру Росси, будто испугавшись этого слова, вскочил, стал пятиться к двери, потом остановился и, сделав шаг вперед, сказал: А я-то думал, что нашел работу. Перейра не ответил и почувствовал, как струйка пота опять побежала у него по спине. Что же мне теперь делать? — прошептал Монтейру Росси почти умоляющим голосом. Перейра, в свою очередь, тоже встал, утверждает он, и подошел к вентилятору. Несколько минут он стоял молча, подставив спину под вентилятор, чтобы просушить рубашку. Вам нужно написать некролог Мориаку или Бернаносу, на ваше усмотрение, если вы достаточно хорошо меня поняли. Но я работал всю ночь, пробормотал Монтейру Росси, и думал хоть что-то получить за это, я ведь многого не прошу, только на обед. Перейра хотел было возразить, что накануне вечером он дал ему аванс на покупку новых брюк и что он не может выдавать ему деньги каждый день на расходы, потому что он ему не отец. Ему хотелось быть твердым и жестким. Но вместо этого сказал: Если все дело в том, что вам не на что сегодня поесть, то я, разумеется, могу пригласить вас пообедать, я тоже еще не обедал и чувствую некоторый голод, охотно съел бы хорошую рыбу на решетке или эскалоп в сухарях, как вы на это смотрите?

Почему он так сказал? Потому что был одинок и эта комната его угнетала, потому что на самом деле хотелось есть, потому что вспомнил фотографию жены или по какой-либо другой причине? Этого он объяснить не может, утверждает Перейра.

6

В конце концов Перейра, утверждает Перейра, пригласил его на обед и решил повести в «Россиу». В выборе места он не сомневался, да и где они — в сущности, два интеллигентных человека — могли бы еще посидеть, как не в этом литературном кафе.

В 20-е годы кафе и ресторан «Россиу» пользовались громкой славой, все авангардистские журналы делались за его столиками, туда ходили буквально все, и не исключено, что кто-нибудь и теперь бывает там по старой памяти. До ресторана они шли молча, спускаясь по бульвару Свободы. Перейра хотел сесть в глубине зала, потому что на улице под навесом было невыносимо жарко. Оглядевшись по сторонам, он не увидел ни одного писателя, утверждает он. Все писатели отдыхают, произнес он, чтобы сказать что-нибудь, должно быть, разъехались: кто в деревню, кто на море, только мы с вами и остались в городе. Или просто сидят по домам, заметил Монтейру Росси, по теперешним временам вряд ли кому-то особенно хочется бывать на людях. Перейра припомнил эту фразу и почувствовал, утверждает он, как тоскливо стало у него на душе. Он осознал вдруг, что они здесь совсем одни и никого вокруг, кто бы разделял с ними то же настроение общей подавленности; в зале сидели две дамы в шляпках и четверо мужчин в углу, с мрачным видом. Перейра выбрал столик поодаль, заправил, как он всегда делал, салфетку за воротник рубашки и заказал бокал белого вина. Начну, пожалуй, с аперитива, пояснил он, обращаясь к Монтейру Росси, обычно я не пью спиртного, но сегодня мне просто необходимо выпить. Монтейру Росси попросил принести ему бочкового пива, и Перейра поинтересовался, почему тот не возьмет вина, потому что не любит? Нет, потому что предпочитаю пиво, ответил Монтейру Росси, и пьется легче, и освежает лучше, к тому же я совершенно не разбираюсь в винах. Напрасно, заметил Перейра тихим голосом, если вы хотите стать настоящим критиком, вам следует развивать свой вкус, воспитывать утонченность и умение разбираться в винах, в кушаньях, в жизни. И в литературе, заключил он. На что Монтейру Росси, смешавшись, сказал: Я все собираюсь поговорить с вами начистоту, по не хватает духу. А вы не смущайтесь — я ведь всегда могу сделать вид, что ничего не понял. Не сейчас, сказал Монтейру Росси.

Перейра заказал печеную рыбу, орату на решетке, утверждает он, а Монтейру Росси выбрал гаспаччо на первое и еще рис с дарами моря. Рис подали в огромной глиняной миске, которую Монтейру Росси опустошил в три приема, утверждает Перейра, и доел все Дочиста, при том что порция была огромной. Потом он откинул прядь волос со лба и сказал: Наверное, я взял бы еще мороженого или на худой конец лимонный шербет. Перейра прикинул в уме, во что ему обойдется сегодняшний обед, и получалось, что большую часть недельного заработка придется оставить здесь, в ресторане, где он рассчитывал встретить маститых лисабонских писателей, а вместо этого застал только двух старушенций в шляпках да четыре темных силуэта за столиком в углу. Он снова начал потеть и освободил ворот рубашки, вынув оттуда салфетку, потом попросил минеральной воды из холодильника, чашку кофе и тогда, глядя в упор на Монтейру Росси, сказал: А теперь откройте мне то, о чем вы не захотели говорить перед обедом. Сначала Монтейру Росси, утверждает Перейра, уставился в потолок и начал его разглядывать, затем отвел глаза в сторону, прокашлялся и, покраснев, как дитя, сказал: Мне как-то неловко, право. Нет ничего такого, чего бы следовало стыдиться в этом мире, сказал Перейра, разумеется, если ты никого не обокрал и не опозорил отца с матерью. Монтейру Росси поднес салфетку к губам, будто хотел удержать слова, подступившие к горлу, вытер рот и, откинув прядь волос со лба, сказал: Даже не знаю, с чего начать, вы, как я понимаю, человек требовательный и ждете от меня профессионализма, словом, чтобы я больше думал головой, но дело в том, что я-то склонен руководствоваться другими принципами. Какими именно, поясните, попросил Перейра, помогая ему справиться с речью. Ну, в общем, сбивчиво продолжал Монтейру Росси, в общем, говоря откровенно, суть вопроса заключается в том, что я иду от логики сердца, наверное, этого не следовало делать, возможно, я и сам того не хотел, и это получалось помимо моей воли, само собой, потому что было сильнее меня; уверяю вас, я способен писать по-научному и вполне мог бы сделать статью памяти Гарсии Лорки такую, как надо, но то, о чем я говорю, было сильнее меня. Он снова приложил салфетку к губам и добавил: И к тому же я влюблен в Марту. А это-то здесь при чем? — перебил его Перейра. Не знаю, сказал Монтейру Росси, наверное, ни при чем, но и это — логика сердца, вы так не думаете? И в каком-то смысле — та же неразрешаемая задача. Ваша задача в том, чтобы не ломать себе голову над вопросами, которые вам заведомо не по силам, хотел было возразить Перейра. Наш мир — это один большой вопрос, но не нам пытаться ответить на него, хотел сказать Перейра. Главный же вопрос заключается в том, что вы еще молоды, слишком молоды и годитесь мне в сыновья, хотел сказать Перейра, но я решительно против того, чтобы вы почитали меня отцом: не для того я здесь, чтобы разрешать ваши противоречия. Следующий вопрос заключается в том, что между нами должны установиться нормальные профессиональные отношения, хотел сказать Перейра, вам нужно научиться писать, в противном случае, продолжая писать статьи по законам сердца, вы навлечете на себя — это уж точно — массу неприятностей.

Но ничего подобного он говорить не стал. Закурив сигару и вытерев салфеткой пот, струившийся со лба, он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и сказал: Законы сердца — самые важные из законов, и жить надо по законам сердца, о них ничего не сказано в десяти заповедях, но это говорю вам я, сердце есть сердце, согласен, но тем не менее глаза тоже должны быть открыты, и открыты широко, дорогой Монтейру Росси, на этом обед закопчен, ближайшие два-три дня не звоните мне, даю вам время продумать все как следует, действительно как следует. Позвоните мне в редакцию в следующую субботу ближе к полудню.

Перейра встал из-за стола, протягивая на прощание руку. Почему он говорил ему совсем не то, что собирался сказать, ведь он собирался как следует отчитать его и, может быть, даже уволить, Перейра затрудняется ответить. Быть может, потому что ресторан был пуст и он не увидел там ни одного писателя, или потому, что чувствовал себя одиноким в этом городе и нуждался в сообщнике и друге? Быть может, по этим или по каким-то иным соображениям, точно он сказать не берется. Трудно держаться определенных принципов, когда речь заходит о логике сердца, утверждает Перейра.

7

В следующую пятницу, захватив, как всегда, из дому пакет с хлебом и холодной яичницей и придя в редакцию, Перейра увидел, утверждает Перейра, торчащий из почтового ящика с табличкой «Лисабон» уголок конверта. Он вытащил конверт и сунул его в карман. В вестибюле подъезда ему встретилась консьержка, которая сказала: Здравствуйте, доктор Перейра, для вас письмо срочной почтой, почтальон принес его в девять утра, и мне пришлось расписаться за вас. Перейра поблагодарил ее сквозь зубы, продолжая подниматься по лестнице. Я взяла на себя такую ответственность, продолжала консьержка, но не хотела бы иметь неприятности, ведь на конверте не указано от кого. Перейра спустился на три ступеньки вниз, утверждает он, и посмотрел ей в лицо. Послушайте, Селеста, вы работаете консьержкой и никем больше, вам платят за то, что вы работаете консьержкой, и эту плату вы получаете со съемщиков, в число которых входит также моя газета, я знаю за вами этот грех — вы любите совать нос не в свои дела, так вот, в следующий раз, когда придет срочная почта на мое имя, вы не будете ее изучать и не будете за нее расписываться, скажете почтальону, чтобы зашел позже и вручил письмо мне лично. Консьержка отставила швабру, которой подметала пол на площадке, к стенке и уперла руки в боки. Доктор Перейра, сказала она, вы позволяете себе говорить со мной таким тоном, потому что я для вас простая уборщица, но у меня, если хотите знать, есть знакомства среди высокопоставленных лиц, так что всегда найдется кому защитить меня от ваших грубостей. Догадываюсь, вернее, знаю наверняка, ответил Перейра и утверждает, что выразился именно так, и как раз это-то мне и не нравится в вас, а теперь — все, будьте здоровы. Открывая дверь в свою комнатушку, он чувствовал себя совсем без сил и взмокшим как мышь. Включил вентилятор, сел за письменный стол, выложил хлеб с яичницей на бумагу для пишущей машинки и вынул конверт из кармана. На конверте было написано: «Доктору Перейре, „Лисабон“, улица Родригу да Фонсека, 66, Лисабон». Надпись была сделана изящным почерком, синими чернилами. Перейра положил письмо рядом с бутербродом и закурил сигару. Кардиолог запретил ему курить, но сейчас ему захотелось сделать хотя бы пару затяжек, а потом, может, он и не станет докуривать. Он решил, что вскроет письмо позже, поскольку сначала надо было скомпоновать страницу культуры для завтрашнего номера. Он думал пробежать еще раз статью для рубрики «Памятные даты», статью, написанную им о Песоа, но решил, что и так сойдет. Тогда он стал читать рассказ Мопассана, который переводил сам, но захотел взглянуть, не нужно ли там что-нибудь править. Правки не требовалась. Перевод был блистательным, и Перейра поздравил с этим самого себя. От этого ему стало немного лучше, утверждает он. Потом он вынул из кармана пиджака портрет Мопассана, который нашел в каком-то журнале в городской библиотеке. То был рисунок карандашом неизвестного французского художника. Мопассан с всклокоченной бородой, рассеянным видом и с глазами, упертыми в пустоту, идеально, как показалось Перейре, подходил для этого рассказа. Рассказ был, в общем, о любви и смерти и в портрете должна была угадываться печать трагедии. Еще надо было сделать врезку по центру с основными биографическими данными о Мопассане. Он открыл Ларусса, которого держал на письменном столе, и начал переписывать оттуда. Он написал: «Ги де Мопассан, 1850–1893. Как и его брат Эрве, унаследовал от отца болезнь венерического происхождения, которая стала причиной безумия, а затем и ранней смерти. В двадцать лет участвовал во Франко-прусской войне. Работал в министерстве морского флота. Талантливый писатель с сатирическим взглядом на вещи, в своих новеллах он описывал немощь и дряхление определенных кругов французского общества. Автор произведений, принесших ему большую славу, таких, как „Милый друг“ и фантастический роман „Орля“. В приступе безумия был помещен в клинику доктора Бланша, где умер нищим и всеми покинутым».

Затем он взял бутерброд с яичницей, съел меньше половины, а остальное выбросил в мусорную корзину, потому что есть ему не хотелось, было слишком жарко, утверждает он. Тогда он и вскрыл конверт. Там была статья, напечатанная на пишущей машинке, на веленевой бумаге, на титульном листе стояло: «Ушел из жизни Филиппо Томмазо Маринетти». У Перейры упало сердце, потому что прежде, чем перевернуть страницу, он догадался, кто был автором, разумеется Монтейру Росси, и потому что сразу стало ясно, что статья эта никому не нужна, бессмысленная заготовка, ведь он-то ждал статьи о Берна носе или о Мориаке, которые — как он полагал — верили в воскресение плоти, а тут некролог Филиппо Томмазо Маринетти, который верил в войну, и Перейра принялся читать его. Статью следовало сразу же бросить в мусорную корзину, но Перейра не выбросил ее, а почему-то сохранил и именно поэтому может привести ее доподлинно. Она начиналась так: «Вместе с Маринетти уходит из жизни насильник, потому что насилие было его музой. Он начал в 1909 году, опубликовав в одной парижской газете „Манифест футуризма“, манифест, в котором он воспевал войну и насилие. Противник демократии, воинственный и воинствующий, он воспел войну и в сборнике своих скособоченных стихов, озаглавленном „Занг-тум-тум“, который представляет собой звукопись войны в Африке, развязанной итальянским колониализмом. Будучи убежденным приверженцем колониализма, он воспел и Итальянскую кампанию в Ливии. Среди прочего ему принадлежит также гнусный девиз „Война — единственная гигиена мира“. На фотографиях мы видим человека в вызывающих позах, с закрученными усами, в мундире академика, грудь которого увешана медалями. Фашистский режим не скупился на награды ему, потому что Маринетти был его ярым сторонником. Вместе с Маринетти уходит из жизни пакостная личность, поджигатель войны…».

Перейра не стал читать дальше машинописный текст и перешел к письму, потому что к статье было приложено письмо, написанное от руки. В нем говорилось: «Глубокоуважаемый доктор Перейра, я следовал законам сердца и не виноват в этом. Не Вы ли говорили мне, что законы сердца главнее всех других. Не знаю, можно ли это печатать вообще, да и Маринетти может протянуть еще лет двадцать, кто его знает. Если все же статья чего-то стоит, буду премного благодарен Вам. В настоящий момент я не могу зайти в редакцию и не стану объяснять почему. Если захотите заплатить мне небольшой гонорар по своему усмотрению, можно послать его в конверте на мое имя по адресу п/я 202, главпочтамт, Лисабон. Буду Вам звонить. С наилучшими пожеланиями Ваш Монтейру Росси».

Перейра вложил некролог и письмо в архивную папку и написал на ней: «Некрологи». Затем надел пиджак, пронумеровал страницы новеллы Мопассана, собрал все свои бумаги со стола и направился в типографию. Он сильно потел, чувствовал себя неважно и надеялся не встретить консьержку на лестнице, утверждает он.

8

В то утро в субботу, ровно в полдень, утверждает Перейра, раздался телефонный звонок. В тот день Перейра не брал из дому бутерброд с яичницей, во-первых, потому, что старался пропускать иногда ланч, как советовал ему врач, а во-вторых, если он проголодается, то всегда сможет съесть омлет в кафе «Орхидея».

Здравствуйте, доктор Перейра, послышался в трубке голос Монтейру Росси, это Монтейру Росси. Я ждал вашего звонка, сказал Перейра, где вы? За городом, сказал Монтейру Росси. За городом где? — настаивал Перейра. За городом, ответил Монтейру Росси. Перейру начинала раздражать, утверждает он, эта манера уклончивых, формальных ответов. Он ждал от Монтейру Росси большей открытости и хотя бы благодарности, но сумел сдержаться и сказал: Я послал вам деньги на ваш почтовый ящик. Спасибо, сказал Монтейру Росси, я зайду на почту. И замолчал. Тогда Перейра спросил его: Когда вы собираетесь прийти в редакцию? Давайте обсудим это при встрече. Право, не уверен, будет ли у меня такая возможность, ответил Монтейру Росси, откровенно говоря, я собирался написать вам и назначить свидание в любом месте, но, по возможности, не в редакции. Тогда до Перейры наконец дошло, что что-то было не так, утверждает он, и, понизив голос, как если бы, кроме Монтейру Росси, их мог слышать кто-то еще, он спросил: У вас неприятности? Монтейру Росси не ответил, и Перейра подумал, что тот не расслышал вопроса. У вас неприятности? — переспросил он. В каком-то смысле да, ответил голос Монтейру Росси, но это не телефонный разговор, я напишу вам и назначу свидание где-нибудь в середине следующей недели, вы мне действительно очень нужны, доктор Перейра, нужна ваша помощь, но об этом я скажу при встрече, а сейчас извините меня, отсюда неудобно говорить, и я должен повесть трубку, не сердитесь, доктор Перейра, поговорим при встрече. В аппарате раздался щелчок, и Перейра тоже повесил трубку. Он разволновался, утверждает он. Пораздумав, какие у него есть дела, он принял такое решение. Сначала он пойдет в кафе «Орхидея» и выпьет лимонаду, потом воздержится от омлета. Потом, вечером, он сядет в коимбрский поезд и поедет на воды в Бусаку. Там, вероятно, не удастся избежать встречи с редактором, даже наверняка, а у Перейры не было ни малейшего желания беседовать со своим начальником, следовательно, надо было придумать благовидный предлог, чтобы уйти от его общества, тем более что как раз сейчас там находился его друг Сильва, который проводил свой отпуск на водах и настойчиво звал его присоединиться к нему. С Сильвой они учились в Коимбрском университете, он был его сокурсником и старым другом и преподавал теперь литературу в том же университете, человек образованный, спокойный и рассудительный, холостяк — провести с ним несколько дней было бы одно удовольствие. И потом, он будет пить воду из источника, что уже хорошо, гулять по парку, может быть, начнет делать ингаляции, потому что дышать ему было трудно и, поднимаясь по лестнице, он ловил воздух открытым ртом.

Он прикрепил к двери записку: «Буду в середине следующей недели. Перейра». К счастью, консьержки не оказалось на лестнице, и это его порадовало. Он вышел на слепящий полуденный свет и направился в сторону кафе «Орхидея». Подходя к еврейской мясной лавке, он увидел столпившихся перед входом людей и остановился. Он сразу заметил, что витрина разбита, а стены вокруг исписаны и мясник замазывает их белой краской. Протиснувшись сквозь толпу, он подошел к мяснику, с которым был едва знаком — Майеру младшему — но зато хорошо знал его отца, с ним они частенько пили лимонад в кафе на набережной. Потом старик Майер помер и оставил лавку своему сыну Давиду, коренастому молодому человеку с выступающим — несмотря на молодой возраст — животом и жизнерадостным лицом. Давид, спросил Перейра, подходя ближе, что случилось? Сами видите, ответил Давид, вытирая руки, испачканные краской, о свой фартук. Хулиганство, кругом одно хулиганство. Вы вызвали полицию? О чем вы говорите, ответил Давид, о чем говорите. И снова принялся замазывать надписи белой краской. Перейра двинулся дальше, в кафе «Орхидея» он устроился внутри, перед вентилятором. Заказал лимонад и снял пиджак. Что же это делается, доктор Перейра, а? — спросил Мануэль. Перейра широко раскрыл глаза и задал встречный вопрос: Еврейская лавка? Да что еврейская лавка, бросил Мануэль на ходу, есть дела и похуже еврейской лавки. Перейра заказал омлет с зеленью и неспешно принялся есть. «Лисабон» выйдет только в семнадцать часов, и он не успеет прочесть его, потому что к тому времени будет уже в поезде на Коимбру. Можно, конечно, спросить утренний выпуск, но он вообще сомневался, что португальские газеты сообщат о том, о чем сокрушался официант. Все жили слухами, передавали новости из уст в уста, и, чтобы следить за ними, надо было расспрашивать в кафе, прислушиваться к разговорам, это — единственный способ быть в курсе событий, или же купить любую иностранную газету, что продавались на Руа ду Оуру, но иностранные газеты если и приходили, то приходили с опозданием в два-три дня, так что искать такую газету не имело никакого смысла и лучше всего было спросить у кого-нибудь. Но Перейра не хотел ни у кого ничего спрашивать, он хотел просто поехать на воды, спокойно пожить там денек-другой, поговорить с профессором Сильвой, его другом, и не думать о людских бедах. Он заказал еще лимонаду, попросил счет, вышел, пошел на главпочтамт и отправил две телеграммы, одну в гостиницу на водах, чтобы забронировать одноместный номер, а другую своему другу Сильве. «Приезжаю Коимбру вечерним поездом тчк Буду благодарен зпт если встретишь машине тчк Обнимаю Перейра».

Потом он пошел домой укладывать чемодан. Билет он рассчитывал купить прямо на вокзале, так что оставалось немного времени, утверждает он.

9

Когда Перейра вышел на вокзале в Коимбре, первое, что он увидел, утверждает он, — это великолепный закат. Он огляделся по сторонам, но своего друга Сильву на перроне не обнаружил. Он решил, что, наверное, телеграмму не доставили либо что тот уже уехал из санатория. Однако, войдя в здание вокзала, он сразу увидел Сильву, курящего сигарету на скамейке. Он был растроган и двинулся ему навстречу. С тех пор как они виделись в последний раз, прошло какое-то время. Сильва обнял его и подхватил чемодан. Они вышли из вокзала и пошли к машине. У Сильвы был черный «шевроле», сверкавший хромированными поверхностями, удобная и просторная машина. Дорога к горячим источникам шла через гряду холмов, густо поросших зеленью. Сплошные повороты. Перейра открыл окошко, потому что его начинало слегка укачивать, и от свежего воздуха ему полегчало, утверждает он. Дорогой они почти не разговаривали. Ну, как жизнь? — спросил Сильва. Так себе, ответил Перейра. Ты живешь один? — спросил Сильва. Один, ответил Перейра. По-моему, это тебе не на пользу, сказал Сильва, нашел бы себе женщину, которая была бы тебе по душе и скрасила твою жизнь, я знаю, ты верен памяти своей жены, но нельзя же весь остаток дней жить одними воспоминаниями. Я старый, ответил Перейра, слишком толстый, и у меня больное сердце. Вовсе не старый, сказал Сильва, мы же с тобой ровесники, а что до остального, так нужно соблюдать диету, давать себе отдых, больше заботиться о своем здоровье. Все так, сказал Перейра.

Перейра утверждает, что гостиница на водах была роскошной — белое здание, вилла, окруженная огромным парком. Он поднялся в свой номер и переоделся. Надел светлый костюм и черный галстук. Сильва ждал его в холле, потягивая аперитив. Перейра спросил, видел ли он уже главного редактора. Сильва подмигнул. Ужинает постоянно с одной блондинкой средних лет, ответил он, она тоже остановилась в нашей гостинице, так что, похоже, он-то нашел себе компанию по душе. Вот и хорошо, сказал Перейра, по крайней мере, не станет приставать ко мне с деловыми разговорами.

Они вошли в ресторан. Это была зала девятнадцатого века, с плафоном, расписанным гирляндами цветов. Главный редактор ужинал за центральным столиком в обществе блондинки в вечернем платье. Главный поднял глаза и, увидев его, изобразил на лице удивление и сделал знак, чтобы тот подошел.

Перейра направился к ним, а Сильва усаживался пока за другой столик. Добрый вечер, доктор Перейра, сказал редактор, не ожидал вас встретить здесь, как же вы решились оставить редакцию? Страница культуры вышла сегодня, сказал Перейра, не знаю, видели ли вы уже ее, газета, наверное, еще не пришла в Коимбру, там есть один рассказ Мопассана и рубрика «Памятные даты», которую я взялся вести, во всяком случае, я пробуду здесь всего пару дней, не больше, и в среду вернусь в Лисабон готовить следующую страницу для субботнего номера. Сеньора, прошу прощения, сказал редактор, обращаясь к своей сотрапезнице, позвольте представить вам доктора Перейру, моего сотрудника. Потом добавил: Госпожа Мария ду Вале Сантареш. Перейра поклонился. Господин редактор, сказал он, я хотел бы оговорить с вами одну вещь, если вы не имеете ничего против, я решил взять практиканта, который будет помогать мне готовить некрологи впрок, сообщения о великих писателях, которые могут умереть вот-вот. Доктор Перейра, воскликнул редактор, я ужинаю в обществе любезной и чувствительной дамы, и мы толковали с ней о вещах весьма amusantes,[5] а вы вступаете вдруг со своими разговорами о смертном одре, не очень-то деликатно с вашей стороны. Прошу прощения, утверждает, что ответил на это, Перейра, я не хотел заводить этого чисто профессионального разговора, но коль скоро мы выпускаем страницу культуры, то обязаны предусмотреть, что кто-то из великих деятелей культуры может скончаться, и если он умирает внезапно, то не так-то просто дать некролог в ближайший выпуск, вы, наверное, помните, как три года назад, когда скончался Т. Э. Лоуренс,[6] ни одна португальская газета не смогла откликнуться вовремя и некрологи появились лишь неделю спустя, так что если мы хотим быть современной газетой, то и действовать должны своевременно. Главный редактор медленно дожевал кусок, который был у него во рту, и сказал: Ну, хорошо, хорошо, доктор Перейра, как вы, наверное, тоже помните, я отдал страницу культуры в ваше полное распоряжение, и меня интересует только одно, дорого ли нам обойдется этот ваш практикант и насколько он надежен. Если вы об этом, то у меня сложилось впечатление, что многого ему не надо, это скромный молодой человек, к тому же он защитил диплом о смерти в Лисабонском университете, и, таким образом, что такое смерть, он понимает. Редактор сделал протестующий жест рукой, отпил глоток вина и сказал: Послушайте, доктор Перейра, ни слова больше о смерти, прошу вас, иначе вы испортите нам ужин, что же касается страницы культуры, тут я полностью полагаюсь на вас, вам-то я доверяю, слава богу, тридцать лет проработали репортером, а теперь будьте здоровы и приятного вам аппетита.

Перейра направился к своему столику и сел напротив товарища. Сильва спросил, выпьет ли он бокал белого вина, но он отрицательно покачал головой. Подозвал официанта и заказал лимонад. Мне вредно пить вино, объяснил он, так сказал врач. Сильва заказал форель с миндалем, а Перейра филе из говядины с яйцом. Они приступили к еде молча, потом в какой-то момент Перейра спросил Сильву, что он обо всем этом думает. О чем обо всем? — переспросил Сильва. Обо всем, сказал Перейра, о том, что происходит в Европе. О, тут ты можешь не волноваться, отвечал Сильва, мы с тобой не в Европе, а в Португалии. Перейра утверждает, что продолжал настаивать. Все так, сказал он, но ты читаешь газеты, слушаешь радио и, стало быть, прекрасно знаешь, что происходит в Германии и в Италии, это же фанатики, готовые весь мир выжечь огнем и мечом. Не беспокойся, ответил Сильва, они от нас далеко. Согласен, подхватил Перейра, но Испания-то недалеко, всего в двух шагах, и ты знаешь, что происходит в Испании, настоящая бойня, а ведь у них было конституционное правительство, и что? В один прекрасный день его скинул этот святоша в генеральских погонах. Испания тоже далеко, сказал Сильва, мы в Португалии. Возможно, ты прав, сказал Перейра, но и у нас все не так благополучно, всем управляет полиция, убивают людей, обыски, цензура, у нас авторитарное государство, человек ничего не стоит, общественное мнение ничего не стоит. Сильва посмотрел на него и отложил вилку. Слушай меня внимательно, Перейра, сказал Сильва, ты что, веришь в общественное мнение, так знай, что общественное мнение — это трюк, который изобрели англосаксы, англичане и американцы, это они засирают нам мозги, прости за грубое слово, своими идеями насчет общественного мнения, у нас никогда не было такой политической системы, как у них, у нас другие традиции, мы не знаем, что такое trade unions, мы южные люди, Перейра, и слушаемся того, кто громче кричит и кто командует. Мы не являемся южной расой, возразил Перейра, в нас течет кельтская кровь. Но мы живем на юге, и наш климат не способствует вызреванию политических идей, «laissez faire, laissez passer»[7] — вот это по нас, и потом, послушай, я преподаю литературу, и в литературе я разбираюсь, готовлю сейчас критическое издание наших трубадуров, дружеские канцоны, не знаю, помнишь ли ты по университету, в общем, то было время, когда молодые люди отправлялись на войну, а женщины оставались дома проливать слезы, и трубадуры собирали их плачи, а управлял всеми тогда король, понимаешь? Начальник, нам всегда нужен был начальник, и сегодня нам тоже нужен начальник. Но ведь я журналист, возразил Перейра. И что из этого? — сказал Сильва. А то, что я должен быть свободен, возразил Перейра, и должен давать людям правдивую информацию. Не вижу связи, сказал Сильва, ты же не пишешь на политические темы, а ведешь страницу культуры. Перейра, в свою очередь, отложил вилку и поставил локти на стол. А теперь ты послушай меня внимательно, заявил он, представь себе, что завтра умирает Маринетти, ты имеешь хоть какое-то представление о нем? Смутное, сказал Сильва. Так вот, сказал Перейра, Маринетти — большая сволочь, он начал с того, что стал петь о войне, стал апологетом убийства, это террорист, который приветствовал поход на Рим, Маринетти — большая сволочь, и я обязан сказать об этом. Отправляйся в Англию, там ты сможешь говорить все что тебе заблагорассудится и иметь при этом уйму читателей. Перейра доел последний кусок филе. Я отправляюсь спать, сказал Перейра, Англия слишком далеко. Как, без десерта? — спросил Сильва, а я бы съел кусочек торта. Мне вредно есть сладкое, ответил Перейра, так сказал врач, к тому же я устал с дороги, спасибо, что встретил на вокзале, спокойной ночи, до завтра.

Перейра встал из-за стола и ушел, не сказав больше ни слова. Он чувствовал себя вконец разбитым, утверждает он.

[5] Забавных (Фр).

[6] Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935) — английский писатель, востоковед, археолог: в годы Первой мировой войны в качестве британского военного советника участвовал в боевых действиях на арабских территориях.

[7] Пусть делают, что хотят, пусть будет, как будет (фр.)