Зачарованный свет: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И в “Слове” прозвания незнаемой нами нечисти использованы не более чем для украшения поэтического текста. Автор мог делать такие вставки либо по привычке, с которой трудно бороться, либо сознательно, понимая, что даже названия языческих божеств и невиданных зверей вскоре будут забыты. Даже Боян вещий только оборотнем не назван. Зато довольно комплиментарно “Велесовъ внуче” сравнивается и с серым волком “по земли”, и с сизым орлом “подъ облакы”. В русской литературе ни об одном певце, кроме Бояна, не говорится как о волке: “рыщя въ тропу Трояню чресъ поля на горы”. Но это и есть наука великая! Как в былине о Всеславьевиче: “Поучился Волх ко премудростям: обвертываться ясным соколом, обвертываться серым волком, обвертываться гнедым туром…” Венцом последней премудрости – Золотые Рога.

7. Дунай, Боян и “Слово”

Для нашего слуха древнеславянские имена звучат как имена божеств и в некоторых случаях созвучны: Бож, Лада, Волос, Род, Видевит, Зев, Позвизд, Самовит, Пан, Радигаст, Ярун, Рогволод и многие другие, как и помянутый выше “Троюн”. Древнейших богов прочитывают в былинных персонажах: Вольга, Микула, Дунай. В первом предполагается божество охоты, во втором – бог земледелия. С Дунаем так ничего и не решили, да и славянское ли это слово?

В литературном обиходе мы имеем богатыря киевского цикла по имени Дунай. В былине две сюжетные линии. И все понятно, когда герой добывает невесту для князя Владимира. Мотив распространенный. Но “женитьба” самого Дуная на полянице удалой кончается трагической развязкой. В каличьем “эпосе” есть и такие реалии: “Подносили к нему чару зелена вина, то не малую стопу – полтора ведра…” После чего всем богатырям богатырь “тихия Дунаюшко Иванович” совершает тяжкие и особо тяжкие преступления и – убивает самого себя. Ох! Не богатырский это поступок! Но все-таки подвиг, за коим скрывается деяние божества, а не героя. Из крови Дуная и Настасьи протекли две “неслиянные” реки. Причем первая – Настасьина река. Откуда она течет и в какое море впадает? Загадка.

Вторая река не забыта восточными славянами уже вдалеке от нее – в Древней Руси. Для автора “Слова о полку Игореве” Дунай ближе, чем другие великие русские реки. На Дунае слышится голос Ярославны. Непонятный для славянского слуха Днепр назван вторым именем – Словутич, который “пробил каменные горы” и течет через землю вражескую – половецкую. Мольбы Ярославны обращены к Днепру (“Принеси, господине, милого ко мне…”), но в Заклинании она поминает Дунай (“Полечу я по Дунаю…”), откуда и ведут свой зачарованный счет Трояновы века. Проход к Дунаю затворил от венгров ее могущественный отец – Ярослав Владимирович, князь Галицкий. И наконец, на Дунае девицы поют, радуясь тому, как по возвращении из плена “Игорь едет по Боричеву! к Святой Богородице”.

Здесь уже совершенно ясно, к чему ведет свою речь автор “Слова”. Из тьмы к свету, сквозь дремучие “дебри Кыяне” – к Святой Богородице Пирогощей. Говорят, что Пирогост… Не буду повторять и разгадывать не стану. Многое сказано о том, что “Слово о полку” написал “светский” человек. Иноки так не пишут. Но язычником он тоже не был. Время поющих волшебников уже прошло. Другое дело – его предшественник.

Боян вещий – кощун, язычник, замышляющий свои словеса, волхвующий певец, обаятель, выколдовывающий речь. Несомненно, что он – “учитель пения”, а не духовный наставник. “Слово” – это прощание с кумирами древности. Даже имя Боян скорее нарицательное, чем собственное. Одно из первых упоминаний о таких славянских певцах относится к 590 году: во Фракии они зашли к императору Маврикию. И по Древней Руси ходили сотни гуслезвонцев, которые князьям “славу рокотаху”. Думается, что и другие – новые – песни, построенные “по былинам сего времени”, могли иметь такой же зачин: “Нелепо ли нам, братия…” Но “Слово” у нас одно.

Древнерусский Безымянный Поэт призывает не начинать песнь “по замышлению Бояна вещего”, потому что “старых словес” уже никто не понимает, да и не хочет больше понимать, разве что волхвы-экстрасенсы, но и с ними к тому времени вопрос был решен. Не одни же только киевляне в то светлое Господнее лето пошли вслед за низвергнутым Перуном “с горы по Боричеву… на Почайну и влезоша в воду”. Ко времени похода князя Игоря на половцев на всей территории Древней Руси уже сложились христианские традиции. И недаром, рассказывая о событиях тринадцатого века, автор Ипатьевской летописи заостряет внимание на том, как дружина великого умом и дерзостью князя Василько расправляется с вождем соседних еще языческих племен: “Бе Скомонд поганой влъхв и кобник нарочит, борж бе яко зверь… убиен бысть и глава его взоткнена на кол”. Ятвяжский князь уже не рядовой иноплеменный находник, а лютый враг, сатанист, с которым нельзя примириться. Со своими родными язычниками поступали не менее жестоко. И… О Диндимена! Великая Матерь Богов! Дочь твоя Метафора спасает нас от огня и железа, от беды и лиха, от волока с горы по Боричеву! Носителями древних мифов в их позднейших авторских переработках оставались народные певцы и сказители, как ныне поэты, – с ними по земле “Слово Ведуном ходит”.

8. В синей мгле

Есть мнение, что у эллинов не было жреческого сословия в такой форме, как у египтян и римлян. Если Геродот узнал о жизни богов и героев, читая Гомера и Гесиода, то у эллинов пятого века до нашей эры жреческого сословия не было уже очень давно. В одной только Додоне какие-то жрецы и жрицы находились постоянно, все-таки Священная Роща! И примитивность культа почитания деревьев действительно говорит о глубочайшей древности. К тому же Додона находилась на периферии греческого мира – в Эпире, и жрецов могли оставить, чтобы потомки дорийцев не забывали своих корней. Говорят, что и аргонавты, собираясь в Колхиду, выбирали деревья в священной роще Додоны, чтобы сделать из них вещие мачты, пенье коих истолковывалось как предсказание. Да и о древнейшей мифологии Геродот, например, разведал некоторые подробности и сделал вывод: “Итак, афиняне первыми из эллинов стали делать изображение Гермеса с прямо стоящим членом…”, “я слышал от жриц в Додоне…” и так далее. Нечто подобное было и у древних славян: “чтуть срамные уды… кланяются им, и требы им кладут”. Ну что сказать? До определенного возраста дети стыда не знают. И это не самое страшное.

По мнению академика Рыбакова, в истоках детской игры “Ворота” скрывается языческий обряд, связанный с праздником и жертвоприношениями в честь какого-то божества. Если это так, то можно только догадываться о том, что скрывается за словами “ходи в пекло”, и гадать, какому Стрибогу, Белбогу или Чернобогу предназначалась девочка, украшенная веночком, сплетенным из гроб-травы, могильницы. Впрочем, слова “барвiновiй” и “барвинок” теперь имеют другое значение, а пеклом на крещеной Руси называли преисподнюю. Подобная детская игра сохранилась у чехов и называется “У золотых ворот” или “Мост”: двенадцать играющих по тем же правилам.

Словом, дети как дети. Они и задают правила игры – заводят счет, бросаются врассыпную, но обязательно возвращаются туда, где начинали играть, – на Старое Место, на котором всегда можно увидеть следы костра и найти переломанные деревянные пики, потрошеных плюшевых медведей и оторванные кукольные головы. Так случается со всеми игрушками, которые надоели, но именно эти приметы характеризуют самих играющих и говорят об их возрасте.

Совершенно идентичны черты обитателей языческого бестиария и традиции родоплеменного мракобесия южных, северных, западных и восточных славян. Но поколения богов реконструировать трудно. О дьяволах, чьи капища разрушены в историческое время, тоже почти ничего неизвестно. Мы не знали переходного периода, как другие народы, которые научились читать и писать задолго до принятия христианства. Герои нашего эпоса оторваны от своих богов. Они их просто не знают. И самих героев до наших дней дошло не так много, как у южных соседей, но и не сказать, что мало. Более чем другим повезло “героям” животного эпоса. Все без исключения сказочные звери нашли свое место в детских книжках, а кое-кто из них попал в сокровищницу мировой литературы. Достаточно вспомнить, как в начале девятнадцатого века любимчик народной демонологии запрыгнул на златую цепь и теперь останется на ней, пока длятся речь и время. Ребенок узнает о нем раньше, чем начинает осознавать себя. Ай да Котя!

Да и в “Слове” звери и птицы служат не для одной только звукопроводимости мира поэтического текста. Они – как и мифические существа – составляют особый образный ряд – и речь “говоряхуть”, и песни поют. В древних текстах и люди – как звери: “яко лев”, “яко рысь”, “яко коркодел”. Что ни князь, то сокол. Княгиня – чайка. Что ни Марья, то Лебедь Белая!

Черты подобного “звериного стиля” проступают из произведений всех литературных жанров. Это позволительно для русской прозы и было обязательным для русской поэзии всех времен и континентов. Примеров не счесть. Все в порядке вещей и не очень-то заметно, а вот без волшебства и чудотворства русская литература даже в уме не укладывается. О Всеславе Полоцком, правнуке Владимира Красное Солнышко и Рогнеды, наш первый писатель так прямо и говорит: “его же роди мати отъ вълхования”. Не так витиевато и цветасто, как передают калики перехожие-переброжие, но не менее баснословно. Причем нисколько не согласуясь с христианской традицией восточной апостольской церкви. И это не поэтический произвол, пред коим не устоял строгий летописец.

“Рожденный от волхования” современник Нестора дожил до 1101 года. Насколько же был еще близок тотемный мир предков в конце того же двенадцатого века, если по воле автора “Слова о полку Игореве” князь полоцкий Всеслав Брячиславич навеки остался в русской литературе с тем, что “обесися сине мгле” серым “вълком”.

9. Ликантропия

Геродот пишет о целом народе оборотней. Владимир Даль рассказывает о том, как можно превратиться в волка, порыскать и опять вернуться в прежнее состояние. Все очень просто: темный лес, гладко срубленный пень, воткнутый в него острый нож, через который надо перекувырнуться. Но что перед этим выкрикивается на весь лес, не сообщается. Никто не помнит волшебных слов Заклинания. Утверждение Стратановского, что легенды об оборотничестве относятся к культовому празднику, участники которого носили волчьи шкуры и маски, нелепо. Геродот написал Правду. Если было бы наоборот, то Чумак не напоил бы великую страну Заряженной Водой. Мы просто забыли, что в том или ином случае надо говорить.

Оболкусь я Оболоком! Хорт – Хорт – Хорт… Обтычусь частыми Звездами! Хорт – Хорт – Хорт… Обернусь я Серым Вълкомъ!!!

Но если кто-то нож унесет, пока волком рыскаешь, то навек волком и останешься. Хорошо, если добрым человеком был до того, как через пень кувыркался. Это про таких оборотней и говорят: волк дорогу перебежит – к счастью!

И недаром в полночь перед битвой легендарный славянский полководец отъезжал в сторону от войска и выл по-волчьи. Вдали ему отзывался волк, и начинали выть все волки в округе. Зачем воевода слушал волчьи песни в ночь перед битвой, непонятно. Но и в наше время говорят: с волками жить, по-волчьи выть.

Есть в летописи любопытная байка: князь Владимир и разбойники. Крещеный, но по-прежнему суеверный киевский владыка довольно скоро “истончился” до такой кротости, что начался на Руси разбой, доселе невиданный, до той поры неслыханный. От безнаказанности число грабителей, насильников и татей росло не по дням, а по часам. И взмолились тогда праведники церковные, возроптали разумники православные, пришли в палаты белокаменные и спрашивают у светлого князя Володимира: “се умножися резбойници, почто не казниши?” А он им так отвечает: “боюся греха”. Вот тогда и появляется в русских песнях-былинах, в сказках-небылицах такой незабвенный персонаж, как Соловей-разбойник, Одихмантьев сын. Тварь до того могучая, что на двенадцати дубах гнездо свил и ровно тридцать лет “не пропущал” ни конного, ни пешего. Но сказка для того и сказка, чтобы добру победить. Просветили разумники Володимира, русским языком пересказали Святое Писание, да инда оправился князь от “страха божьего” и “нача казнити разбойникы”.

Как бы там ни было, но князь Владимир I Святославич Святой русскую землю крестил, просветил и обустроил. А то, что суеверие, мракобесие и прочее идолопоклонство неискоренимы и в наш… второй космический век, вопрос эволюции. И не важно, что летопись умалчивает о том, во что были преобразованы прежние институты Владимира Красное Солнышко: триста наложниц в Вышегороде, “а 300 в Белегороде”, “а 200 на Берестове в селци, еже зоуть ныне Берестовое…”.

Хотелось бы верить, что каждую из прекрасных невольниц увез какой-нибудь Иван-царевич на Сером Вълке, а не слушать, как взрослые люди дерут глотки в “ученом” споре о первых женских монастырях. По названию ближе всего Новодевичий, но он основан только в шестнадцатом веке и достаточно далеко от Белгорода и Бреста.

10. Легенда

Эгей, священные кони Арконы! Подумал, и почему-то сразу вспоминаются двенадцать волшебных кобылиц. Степь, костры и колесницы арийских племен. Таинственная неизвестность! Ветер Ветерович указывает Путь, но никогда не знаешь, в какую сторону он развернется.

Если в гимне “Авесты”, воспевающем Ахура-Мазду, использована развернутая метафора: “несет мощные небеса подобно одеяниям”, то калики перехожие-переброжие из развернутой метафоры сделали загадку: “Облачается небесами, подпоясывается зарями, застегивается звездами”. А?

В книге книг отца истории есть фракийский наместник царя Ксеркса по имени Бог. Осажденный афинянами, он отклонил “позволение выйти” и совершил самосожжение. Современные комментаторы истолковывают легенду Геродота о самосожжении наместника по имени Бог как жертву персидскому богу солнца Митре. Но имя самого наместника удивительным образом перекликается со старорусским словом “богатье” – огонь. Владимир Даль с оговоркой на оканье записал: “Дай багача, затеплить свечу”. У Гомера есть выражение “жарить на Гефесте”, и, как пишет Чистяков, “для грека второго тысячелетия до нашей эры Гефест – не бог огня, а тот самый огонь, что горит в очаге”.

Персы, греки, этруски, римляне, фракийцы, венеты, германские и славянские племена – все вокруг огня на капище с кумирами времен. Версии можно выстроить самые фантастические. Народы одной языковой семьи. Сходство есть, но друг друга не понимают. И не хорошо ли это, что в каждом языке живет своя Легенда.

Легендами пронизаны наши первые литературные памятники и облагорожены сказки современных исторических писателей. Легендами был вдохновлен римский историк Тит Ливий: “Древности простительно, мешая человеческое с божественным, возвеличивать начала…” И это – прежде всего: Великие Начала!