Свидание у Сциллы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мессин настаивал. Он торжествовал. Я должен ответить, произнести фразу, подобную холодному душу.

— Меня беспокоит, что за столь короткий срок достигнуты такие результаты, — сказал я. — Как быстро закончили следствие…

— Как в детективных романах! — иронически отозвался Мессин. Он торжествовал.

— Не спешите, — тихо проговорил я. — В рассказе о хорошем полицейском называют имя преступника и мотив. Поведайте нам, Мессин, кто убил Клауса и почему? — Я повысил голос, хотя гости и так замерли, стараясь ничего не пропустить.

— Правда, кто убил Хентца?

Неподражаемая Семье пришла мне на помощь и тут же получила прощение за все свои проказы. Мессин снова призвал к тишине. Он уверенно достал из кармана желтый листок, развернул, надел очки, долго расшифровывал написанное и, сняв очки, посмотрел на меня:

— Речь идет о некоем Сетоне. Аксель Сетон. Это дело рук неуравновешенного человека.

— Но почему он убил Клауса? — грянул великан Селериус, перегнувшись через стол.

— Судя по его заявлению, из-за написанного Клаусом памфлета о фанатизме. Клаус боролся со всеми формами экстремизма, включая и религии. Убийца — член секты правого толка. Он уверяет, что никакого давления на него не оказывали. Он сам решил убить Клауса. На всякий случай допросили его гуру. — Мессин вздохнул. — Хентц стал жертвой свободомыслия и нежелания идти на уступки. Он погиб от пули фанатика.

— Я так и знала! — возликовала Семье и схватила свой мобильный, чтобы связаться с редакцией. Кусая ногти на левой руке, притоптывая ногами, она требовала редактора, который работал над номером «Чтения», посвященного Хентцу. Если повезет, Семье успеет вставить в текст последнюю информацию. — Я так и знала… — Она была крайне раздосадована, услышав, что он уже сдан в печать.

Знать — вот в чем разница между мной и журналисткой. А я, я больше ничего не знал.

10

Меня бросает в дрожь при воспоминании об обеде у Сциллы, так оно живо и выпукло. Прежде чем воскресить его в памяти, я постарался успокоиться. Прошло три дня. Снова пятница. Ничего не случилось. Мало-помалу моя надежда отомстить за Клауса улетучивается. Я признаю свое бессилие и поражение. В этой последней главе мне остается лишь описать, что произошло, доверить мою историю тому, кто найдет ее, и попросить его сделать то, что мне не удалось.

От той или того, кто читает меня, я требую самого пристального внимания. Вам, кто взял спрятанную на полке Сциллы рукопись, я объясню свой поступок. Не бросайте ее, пока не прочтете до конца, хотя бы из любопытства. Случаю было угодно, чтобы вы заинтересовались книгами Сциллы. Как и я, вы подняли глаза, подошли и взяли рукопись, лежащую в обложке песочного Цвета. Вспомните, точно так же и я нашел книгу Марселя Мессина. Возможно, слово или знак указали вам на узкую щель, которая ведет ко мне, и вот мы уже связаны одной и той же историей.

Я заплатил за свой поступок. Я унаследовал тайну, измучившую меня. Я попытался вытащить на свет то, что спрятал другой. Как видно, я проиграл. Из последних сил я протягиваю вам руку. Отныне действовать будете вы. Хотите? Прежде, чем вы решитесь и рукопись станет вашей, позвольте мне досказать конец истории.

Потрясенный выступлением Поля Мессина, я не мог выговорить ни слова. Убийца оказался экстремистом. Смерть Клауса Хентца стала следствием его памфлета. Никакой связи с запоздалой исповедью старого издателя не существует. Прижимая его книгу к груди, я пытался осознать услышанное. Увы, ни тело, ни мысли не подчинялись мне. Я тупо уставился на тарелку с раками, при воспоминании о которой меня до сих пор тошнит. Пока я рассматривал это блюдо, Калин Семье терзала телефон, стараясь убедить своего директора включить дополнения в сданный в набор номер «Чтения».

Другие не отставали от нее, комментируя сообщение, которое только что опровергло мою гипотезу. Все забыли о смерти Клауса. Новой темой разговора стал фанатизм. Примеры, приводимые собравшимися, доказывали, что во все века жизнь проповедника идей подвергалась опасности. Опыт Славского подтверждал это. В 1918 году его чуть не расстреляли за то, что он выступил в защиту «Огня» Барбюса, в 1939 году Славский отказался носить униформу; в 1960-м — встал в ряды алжирских пацифистов. Славский очнулся, Славский оживился. Молодая жена пожирала его глазами. За столом восхищались ясностью ума больного старика. Ни о Клаусе, ни о том, зачем собрались, уже не вспоминали. Даже имей я мужество напомнить об этом, у меня ничего не получилось бы. Едва слышный голос Славского заворожил всех. Его слушали молча.

Подняв голову, я встретился взглядом с Ребеккой. Она волновалась. Я подмигнул ей. Ребекка сделала вывод, что со мной все в порядке. Она внимательно слушала Петра Славского. Весь XX век прошел торжественным маршем. Посыпались анекдоты.

Я посмотрел на другой конец стола, где сидел успокоившийся Поль Мессин. Издатель ни в чем не виноват, он не убивал. Если только он не задумал убийство и не подстроил ловушку. Но нет, его вялое лицо не вязалось с образом преступника. Поль Мессин ничего не выгадывал от смерти Клауса. Чем дольше продолжался обед, тем слабее становились мои аргументы. Виновность наследника я считал все менее и менее вероятной.

В струйках пара горячих блюд обозначилась убогая правда. Смерть Клауса — такая же история, как и история Мессина. Они шли параллельно и не могли пересечься даже в конце. Клауса убили по другой причине, и обнаруженная им тайна, которую он передал мне, не имела к этому никакого отношения.

После продолжительного разговора с редакцией вернулся Перье и подтвердил самые худшие предположения. Бесцеремонно прервав монолог Славского, он сообщил, что получил дополнительную информацию. Его умоляли рассказать. Перье кусал губы, поглядывая на Калин Семье, свою конкурентку. Все настаивали, и он уступил.

Сказанное Полем Мессином подтвердилось. Сетон точно был убийцей. Гипотеза о том, что убийство совершено по приказанию гуру секты, изучается. Сетон заговорил. Последняя надежда найти преступную связь между Клаусом и Мессином улетучилась. Полоумный Аксель Сетон взял вину на себя. Письмо, адресованное СМИ, издательству Мессина и полиции, содержало сведения, что дело связано с верхушкой секты, которая находится под чьим-то высоким покровительством. Это был акт сумасшедшего, уничтожившего ненавистный ему символ свободомыслия. Хентц мертв, хотя многие не хотят в это верить.

Собравшиеся обменялись смущенными взглядами. Только Мессин сдерживал улыбку. Смерть Клауса стала для него счастливым случаем. Такой конец устраивал Мессина. Его цинизм взбесил меня. Поль Мессин не убивал, но на что бы он решился, не сделай этого фанатик? Да, Мессин не преступник, но ничто не мешало ему задумать убийство.

В эту напряженную минуту, когда все представлялось возможным, ко мне обратилась Ребекка:

— Матиас? Это тебе… — Я понял смысл ее слов, посмотрев вокруг. Перед каждым поставили кусок сладко-соленого торта, и каждый из нас, кроме меня, держал в руке листок бумаги с кратким выступлением. — Матиас! Тебе слово.

Выступление? Я ничего такого не приготовил, потому что собирался разоблачать Поля Мессина. Я задаю вопрос, вам, читатель: следовало ли мне сообщить о фактах, найденных Клаусом? Я не знал, такова ли была его воля. Он проторил мне путь, расставил все указатели, открыл мне глаза. Клаус сделал все это для того, чтобы открыть тайну, но он не обнародовал ее. А я, что должен делать я? Клаус ушел, не оставив мне инструкций.

— Матиас?

Ребекка обратилась ко мне тихо, как к больному. Я пробормотал три бессмысленные фразы и умолк. Петр Славский искоса взглянул на меня, не веря, что пустые слова, сказанные с шокирующим безразличием, произнес самый близкий друг Клауса.

Мы встали из-за стола. Близился час похорон. Этот страшный понедельник приготовил еще одно испытание: предстояло встретиться с матерью, убитой горем. Ребекка была права. На лице мадам Хентц запечатлелись следы ее страданий. Лоб, щеки, губы были испещрены глубокими морщинами, похожими на шрамы. У этой женщины не осталось для воспоминаний ни вещей, ни фотографий. Она утратила их в 1943 году.

Ребекка представила нас друг другу. Мадам Хентц немного оживилась, узнав, кто я, и обняла меня. Ее воспаленные глаза были сухими. Она прижалась ко мне, и я ощутил ее сиротство. Лицо ее приняло детское выражение. Ежонок пришел умирать на порог своего дома. Свернувшись в клубок, закрыв глаза, он дрожал уже Два дня, отказываясь от молока. И я знал, что он умрет, как только перестанет дрожать. Мадам Хентц уткнулась лицом в мою куртку. Так долго сдерживать слезы я не мог.