Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы рассмотрели идейный арсенал Сказания о призвании варягов, стараясь показать, как использовали его новгородцы и киевляне на рубеже XI–XII вв. при решении своих задач. Каково же историческое содержание Сказания, отнесенное к концу IX в., или к событиям 250-тилетней давности? Имело ли место призвание варягов? Если имело, то что означало оно? На эти вопросы и предстоит нам теперь ответить.

«Призвание», думается, было, но не на княжение, а для помощи в войне, и не трех мифических братьев, а одного варяжского конунга с дружиной.{111} Племенем, которое пригласило варяжский отряд наемников, являлись, вероятно, новгородские словене, боровшиеся за господство в родственном словенском союзе племен и стремившиеся завоевать руководящее положение в суперсоюзе, куда, помимо племен словен, входили племена кривичей и чуди. Б. Д. Греков и В. В. Мавродин допускают возможность найма новгородцами вспомогательного варяжского отряда,{112} а Б. Д. Рыбаков, исходя из факта норманнских наездов, полагает, что один из них «был изображен новгородским патриотом как вполне добровольное приглашение, изъявление воли самих новгородцев».{113} В последнем случае надо признать факт варяжского завоевания, замаскированный стыдливо патриотически настроенным новгородцем, но вряд ли это было в действительности. Более правдоподобно приглашение норманнского конунга с дружиной, превращенное позднее в призвание варягов на княжение. Для такого предположения есть некоторые летописные данные, не учтенные в должной мере новейшими исследователями. В Новгородской IV летописи читаем: «Въсташа Кривици и Словени и Меря и Чюдь на Варягы, изъгнаша я за море, и не даша им дани, начаша сами себе владити и городы ставити; и не бе в них правды; и воста род на род; и бысть межи ими рать велия, усобица, и воевати почаша сами на себе. И реша сами к себе: „Поищем собе князя, иже бы володил нами и радил ны, и судил в правду”. И… послаша за море к Варягом… Реша Чюдь, Словене, Кривици Варягом: „Вся земля наша добра и велика есть, изобилна всем, а нарядника в ней нет; и поидите к нам княжить и володить нами”. Изъбрашася от Немець три браты с роды своими, и пояша с собою дружину многу (разрядка наша. — И.Ф.). И пришед старейшиною Рюрик седе в Новегороди, а Синеус, брат Рюриков, на Белиозере, а Трувор вы Избрьсце; и начаша воевати всюды» (разрядка наша. — И.Ф.).{114} Бросается в глаза явная несогласованность рассказа о призвании Рюрика в качестве «нарядника», обязанного «володеть, рядить и судить в правду», с известиями о его приезде в окружении большой дружины и начатых им войнах «всюды». Второе решительно подрывает первое, и может быть объяснено только тем, что Рюрик прибыл к словенам для оказания военной поддержки племени, призвавшему варягов на помощь. Можно ли доверять сообщению Новгородской IV летописи? Отбросить, не задумываясь, ее показания — самое простое дело. Но источниковедческий анализ вскрывает сложность состава протографа Новгородской IV летописи: «Соединив ПВЛ в редакции Лаврентьевской — Троицкой летописи с новгородским летописанием, основанным на Начальном своде, сводчик использовал еще несколько сводов, претендовавших на общерусский характер (свод, близкий к Ипатьевской, суздальско-ростовский и тверской своды), в результате чего в первую часть летописи попали и такие известия, которых не было ни в ПВЛ, ни в Новгородской I летописи».{115} Следовательно, нет причин относиться с полным недоверием к разночтениям в Сказании о призвании князей-варягов Новгородской IV летописи, версия которой могла восходить к сведениям, не дошедшим до нас в других летописных сводах.

Военная помощь, оказанная варягами новгородским словенам, была, очевидно, довольно эффективной, что и побудило их конунга посягнуть на местную княжескую власть. Вспомним схожий случай, произошедший столетие спустя, когда варяги помогали князю Владимиру овладеть Киевом. Войдя в город, варяги заявили Владимиру: «Се град нашь; мы прияхом и, да хочем имати окуп на них, по 2 гривне от человека».^{116} Это и понятно, ибо власть тогда и раньше добывалась силой.

«Государственный переворот», сопровождавшийся истреблением словенских князей и знатных людей, признавался советскими историками. О нем писал Б. Д. Греков в своих ранних работах, посвященных Киевской Руси.^{117} Говорил об этом и В. В. Мавродин, по словам которого, варяжскому викингу, призванному на помощь одним из словенских старейшин, «показалось заманчивым овладеть самим Holmgard — Новгородом, и он, с дружиной, явившись туда, совершает переворот, устраняет или убивает новгородских „старейшин”, что нашло отражение в летописном рассказе о смерти Гостомысла „без наследия”, и захватывает власть в свои руки».^{118}

О физическом устранении Рюриком новгородского князя и окружавшей его знати можно догадаться по некоторым сведениям Никоновской летописи, уникальным в русском летописании.^{119} Под 864 г. в летописи говорится: «Оскорбишася Новгородци, глаголюще: „яко быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его.” Того же лета уби Рюрик Вадима храброго, и иных многих изби Новгородцев, съветников его».^{120} В 867 г. «избежаша от Рюрика из Новагорода в Киев много Новогородцкых мужей».^{121} Известно, что древняя хронология летописей условна: под одним годом летописцы нередко соединяли события, происходившие в разные годы. Бывало, вероятно, и обратное, т. е. разъединение происшествий, случившихся единовременно, по нескольким годам. Последнее, видимо, мы и наблюдаем в Никоновской летописи. Но разбивая произошедшее на ряд разновременных эпизодов, летописец изменял ход и смысл действий, связанных с переворотом. Получилось, что после захвата Рюриком власти недовольные новгородцы долго еще сопротивлялись насильнику. Именно так и толковали средневекового «списателя» ученые-историки, дореволюционные и советские. «Касательно определения отношений между призванным князем и призвавшими племенами, — рассуждал С. М. Соловьев, — сохранилось предание о смуте в Новгороде, о недовольных, которые жаловались на поведение Рюрика и его родичей или единоземцев и во главе которых был какой-то Вадим; этот Вадим был убит Рюриком вместе с новгородцами, его советниками».^{122} Однако смуты продолжались, ибо предание повествует о том, «что от Рюрика из Новгорода в Киев бежало много новгородских мужей».^{123} С. М. Соловьев обращается к «последующим событиям новгородской истории» и встречает сходные явления: «и после почти каждый князь должен был бороться с известными сторонами и если побеждал, то противники бежали из Новгорода к другим князьям на юг, в Русь, или в Суздальскую землю, смотря по обстоятельствам. Всего же лучше предание о неудовольствии новгородцев и поступке Рюрика с Вадимом и с советниками его объясняется рассказом летописи о неудовольствии новгородцев на варягов, нанятых Ярославом, об убийстве последних и мести княжеской убийцам».^{124}

С полным доверием к известиям Никоновской летописи о Вадиме Храбром с советниками, пострадавшими от Рюрика, относился В. В. Мавродин, который замечал: «Вокняжение Рюрика в Новгороде произошло в результате переворота, помимо воли и желания новгородских „мужей” и даже вопреки им, а это, естественно, породило борьбу между узурпаторами-варягами и новгородцами, стремившимися сбросить навязанную им оружием власть варяжского викинга».^{125} Сопротивление новгородских «мужей» было «длительным и сильным».^{126}

Толкование С. М. Соловьевым и В. В. Мавродиным известий Никоновской летописи о Вадиме Храбром и «мужах»-новгородцах, возмущенных поведением Рюрика и сопровождавших его варягов, не учитывает воззрений древних людей на власть и способы ее приобретения, отвечая более образу мыслей человека нового времени. Задача же исследователя заключается в том, чтобы взглянуть на события новгородской истории второй половины IX в. с точки зрения их участников. Вдумаемся же в летописный текст, памятуя при этом о необходимости сверять его с обычаями и нравами той далекой от нас эпохи.

Начнем с главного героя противной Рюрику стороны — Вадима. Летописец ничего не говорит о социальном статусе Вадима, но именует его Храбрым, оставляя нам, хотя и крошечную, но все ж таки зацепку для дальнейших размышлений. Храбрый — это, конечно, прозвище, характеризующее того, кому оно дано.^{127} Отталкиваясь от него, определяем род деятельности Вадима как военный. Храбрость на войне — качество, которое высоко ценилось в традиционных обществах. «Храбор на рати» — одна из наиболее восторженных характеристик древнерусских князей, читаемых в летописях. Князья, особенно прославившиеся храбростью, мужеством и удальством, получали и соответствующие прозвища: Мстислав Храбрый, Мстислав Удатный (Удалой). Возвращаясь к Вадиму Храброму, можно предположить, что перед нами словенский военный предводитель, вождь, или князь.^{128} В лице же «советников» Вадима мы сталкиваемся с новгородскими старейшинами, наличие которых у словен нами уже отмечалось.^{129} Рюрик, убив Вадима и соправительствующих с ним старейшин, сам становится князем. Скорее всего, захват власти и убийство представителей высшего, говоря современным языком, эшелона власти новгородских словен было разовым. Но если кровавая драма растянулась на несколько актов, то, бесспорно, не на годы, как это изображено летописцем. Длительное сопротивление новгородцев Рюрику после смерти Вадима Храброго и старейшин должно быть исключено. Почему?

У первобытных народов верховная власть не всегда передавалась по наследству и доставалась тому, кто, например, победил правителя в единоборстве.^{130} Убийства властителей порой следовали одно за другим. Скажем, «за то время, пока Фернанд Перес д’Андрад по пути в Китай нагружал в княжестве Пассиер свой корабль пряностями, были убиты два правителя. Причем это не вызвало в городе ни малейших признаков волнения; жизнь продолжала идти своим ходом, как будто цареубийство было здесь обычным делом. Однажды за один-единственный день со ступеней трона на пыльный эшафот один за другим ступили три правителя. Обычай этот представлялся народу достойным похвалы и установленным свыше. В обоснование его местные жители ссылались на то, что бог не допустил бы, чтобы царь, его наместник на земле, умер насильственной смертью, если бы он своими прегрешениями не заслужил такой участи».^{131} Джеймс Джордж Фрэзер, из книги которого взяты эти примеры, упоминает о подобном обычае и у древних славян: «Когда захваченные в плен Гунн и Ярмерик убили князя и княгиню славян и пустились в бегство, язычники кричали им вдогонку, чтобы они возвратились и правили вместо убитого князя. Такое предложение вполне соответствовало представлениям древних славян о престолонаследии. Однако беглецы не вняли посулам преследователей, сочтя их простой приманкой, и продолжали бегство до тех пор, пока крики язычников не смолкли вдали».^{132}

Таким образом, убийство Рюриком словенского князя Вадима с последующим присвоением княжеского титула нельзя считать чем-то необычайным, из ряда вон выходящим. Оно нисколько не диссонировало местным обычаям и понятиям об источниках власти правителей и потому едва ли вызвало в народе замешательство, а тем более жажду мести. Бог на стороне победителя — закоренелый принцип, владевший умами язычников, каковыми и являлись новгородские словене той поры.

Приобретение власти посредством убийства соперника иллюстрирует вся дальнейшая история языческой Руси. Олег, по преданию, убивает Аскольда и Дира, чтобы вокняжиться в Киеве.^{133} Ярополк устраняет брата своего Олега. Смертельная опасность нависла над Владимиром. И он, прослышав, «яко Ярополк уби Ольга, убоявся бежа за море».^{134} Собрав множество воинов, Владимир «поиде на Ярополка». Намерение свое он не таил, говоря Блуду, воеводе Ярополка: «Поприяй ми! Аще убью брата своего, имети тя хочю во отца место…» Как и следовало ожидать, Ярополк был убит, и «нача княжити Володимер в Киеве един».^{135} После смерти Владимира, по тем же языческим мотивам, Святополк расправляется с Борисом и Глебом, причисленными потом церковью к лику святых великомучеников, в чем надо видеть не одно лишь воздаяние убиенным братьям за страдания, но и осуждение этого кровавого обычая язычников, греховного с точки зрения христианской морали. Сам Святополк избежал смерти от руки Ярослава благодаря лишь бегству. И все же он «испроверже живот свой» где-то в пустыне «межю Ляхы и Чехы».^{136}

Убив правителя, соперник приобретал не только власть, но также имущество, жену и детей побежденного. Летописец, рассказывая об убийстве древлянским князем Малом киевского князя Игоря, подает это в завуалированной форме сватовства Мала к Ольге, вдове покойного Игоря. Но слова древлян не оставляют сомнений на сей счет: «Се князя убихом рускаго; поймем жену его Вольгу за князь свой Мал и Святослава, и створим ему, яко же хощем».{137} Характерны и слова покорности киевлян, произнесенные ими под впечатлением гибели своего властителя: «Нам неволя; князь нашь убиен…».{138} В действительности, если верить преданию о мести Ольги, все получилось иначе: женитьба не состоялась, древляне наказаны. Но это не мешает нам находить в нем отзвуки архаических обычаев и ритуалов. В соответствии с ними поступил князь Владимир, который, убив Ярополка, «залеже» его жену, «от нея же родися Святополк». Однако точно сказать, кто был отцом Святополка, Владимир или Ярополк, летописец не мог, а возможно, и не хотел, ограничившись двусмысленностью: «бе бо от двою отцю, от Ярополка и от Владимира».{139} Поэтому мы вправе предположить, что вместе с княжеским столом Владимир взял жену и сына убитого Ярополка. Выпукло и колоритно изображен порядок перехода власти в летописном рассказе о поединке Мстислава с Редедей: «В си же времена (1022 г. — И.Ф.) Мьстиславу сущю Тмуторокани поиде на касогы. Слышав же, се князь касожьскый Редедя изиде противу тому. И ставшема обема полкома противу собе, и рече Редедя к Мьстиславу: „Что ради губиве дружину межи собою? Но снидеве ся сама бороть. Да еще одолееши ты, то возмеши именье мое, и жену мою, и дети мое, и землю мою. Аще ли аз одолею, то възму твое все”. И рече Мьстислав: „Тако буди”. И рече Редедя ко Мьстиславу: „Не оружьем ся бьеве, но борьбою”. И яста ся бороти крепко, и надолзе борющемася има, нача изнемогати Мьстислав: „О пречистая богородице помози ми. Аще бо одолею сему, съзижю церковь во имя твое”. И се рек, удари им о землю. И вынзе ножь, и зареза Редедю. И шед в землю его, взя все именье его, и жену его, и дети его, и дань възложи на касогы».{140} А. В. Гадло, написавший яркий этюд, посвященный поединку Мстислава с Редедей, говорит: «Судя по летописному рассказу, и „князь касожский”, и Мстислав понимали исключительную значимость предстоявшего сражения, и этим было вызвано обоюдное решение обратиться к поединку, т. е. к суду высших, сверхъестественных сил, особую связь с которыми каждый из них ощущал и в помощи которых был уверен. Смысл поединка двух вождей и неотвратимость гибели одного из них, несомненно, были понятны и их дружинам, что объясняет их созерцательную позицию на поле боя. Такой способ решения важных политических вопросов в эпоху, о которой идет речь, был широко распространен».{141} И еще: «Победив в единоборстве касожского князя, Мстислав приобрел право на власть не только над адыгами, населявшими Кубанскую дельту, но и над всей адыгской общностью, сувереном которой был Редедя. Причем акт единоборства, происходившего открыто на глазах представителей сторон, на паритетных условиях, должен был восприниматься как ритуальная форма передачи власти. Не случайно летопись не говорит ни о сопротивлении адыгов (касогов) Мстиславу, ни о битве, последовавшей за поединком. Согласно повествованию о событиях 1023–1024 гг., Мстислав был признан вождем адыгских дружин, и они последовали за ним на Русь, где составили ядро его войск в сражениях с Ярославом».{142}

На фоне привлеченных исторических материалов захват власти Рюриком посредством убийства князя словен Вадима не покажется надуманным. В примерах с Гунном и Ярмериком, Мстиславом и Редедей мы имеем случаи, когда власть могла быть передана или передавалась в руки иноземцев, умертвивших чужого вождя. Иноземное происхождение накладывало определенный отпечаток на властные функции нового правителя, что уже отмечалось в исторической литературе. Х. Ловмяньский, рассуждая о возможности всякого рода трений внутри крупных межплеменных образований типа суперсоюзов, обращал внимание на то, что «правитель чужого происхождения в силу своей нейтральности скорее мог сгладить эти трения и потому был полезен для поддержания единства; судя по летописным известиям, подобная ситуация сложилась и на севере, где трения между словенами и соседними племенами были поводом для призвания чужеземцев».^{143}

Появление носителя власти со стороны способствовало, несомненно, усилению публичной власти, сущствовавшей, как мы видели, в словенском обществе под покровом родоплеменных отношений еще до «призвания» варягов. Новый толчок в своем развитии она получила с установлением практики направления князей из Киева в Новгород. Период киевского господства в Новгороде наполнен упорной борьбой новгородцев за свою независимость. Формирование новгородской государственности шло под прямым воздействием этой борьбы.

Очерк третий

БОРЬБА НОВГОРОДА ЗА СВОЮ ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ В КОНЦЕ IX–X вв.

Новгородская история конца IX — начала XI в. освещена источниками чрезвычайно слабо, тускло. Единичные и обрывочные сведения летописей о словенах, новгородцах и Новгороде, известные наперечет упоминания скандинавских саг о столице Северной Руси, именуемой Holmgard, добытые в последние десятилетия не столь уж обильные археологические данные — вот основной запас материалов, которыми может пользоваться современный исследователь древнего Новгорода. Поэтому многое из его истории обозначенного времени (если не вся история) остается в сфере предположений и догадок. Проделаем и мы свой путь по этой зыбкой почве.

Прибытие в Новгород вспомогательного варяжского отряда, захват власти и вокняжение здесь норманнского конунга способствовали в конечном счете стабилизации обстановки и выдвижению города новгородских словен на передовые позиции в регионе. Восстановив распавшийся было межплеменной союз (суперсоюз), новгородцы приступили к расширению своих владений за счет соседних племен, не входивших поначалу в руководимое ими объединение. Одними из первых подверглись такой участи смоленские кривичи. Архангелогородский летописец повествует, как Олег «поиде из Новаграда воивати, и налезоста Днепр реку, и приидоста под Смоленск, и сташа выше города, и шатры иставиша многи разноличны цветы. Уведавше же смольняне, и изыдоша старейшины их к шатром и спросиша единого человека: „Кто сеи прииде, царь ли или князь в велицеи славе?” И изыде из шатра Ольг, имыи на руках у себя Игоря, и рече смолняном: „Сеи есть Игорь князь Игоревич (Рюрикович?) рускии”. И нарекоша его смолняне государем, и вдася весь град за Игоря. И посади в нем наместники своя, а сам поиде по Днепру вниз…».{1} В свое время А. А. Шахматов находил в Архангелогородском летописце более древнюю передачу летописных статей Начального свода, чем в Новгородской Первой летописи, почему названный памятник виделся ему «весьма важным источником при исследовании нашего летописания».{2} Правда, А. Н. Насонов отмечал, что «в ходе дальнейших разысканий он (А. А. Шахматов. — И.Ф.), по-видимому, пришел к мысли, что источник этот (Устюжский свод) слишком поздний, чтобы можно было использовать его для решения поставленной задачи, и в последующих трудах он к нему почти не прибегал».{3} Однако современные издатели Устюжского летописного свода, учитывая редакторскую отделку составителя (сокращения всякого рода, осмысления и подновления текста), усматривают в нем все же огромную ценность, поскольку этот памятник донес до нас более древнюю и полную редакцию Начального свода, отражение которой нигде больше не встречается.{4} Что касается цитированной нами записи, то и в ней заметны следы обработки позднейшего редактора: подозрительной выглядит фразеология старейшин («кто сеи прииде, царь или князь в велицеи славе»), свидетельство о том, будто смольняне нарекли Игоря своим государем. И все-таки она дает основание говорить о распространении власти Новгорода на Смоленск в конце IX в. Похоже, что город открыл ворота Олегу без боя. Впрочем, на сей счет в исторической литературе существуют разные мнения.

Н. М. Карамзин, описывая поход князя Олега из Новгорода вниз по Днепру, говорил: «Смоленск, город вольных Кривичей, сдался ему, кажется, без сопротивления, чему могли способствовать единоплеменники их, служившие Олегу».^{5} Догадку Н. М. Карамзина историки не приняли. «Как достались Олегу эти города, — рассуждал С. М. Соловьев, имея в виду Смоленск и Любеч, — должен ли был он употреблять силу или покорились они ему добровольно — об этом нельзя ничего узнать из летописи».^{6} Нерешительность С. М. Соловьева устранил С. Ф. Платонов: «Олег не долго пробыл на севере, он спустился по великому водному пути, покорил все племена, на нем жившие, и успел счастливо, без особенных усилий, завладеть Киевом».^{7} Б. Д. Греков не различает особенностей, при которых Олег утвердился в Смоленске и Любече: князь занимает их,^{8} овладевает ими.^{9} По словам А. В. Кузы, «по пути в Киев Олег, в войске которого были кривичи, захватывает Смоленск — центр смоленской группы кривичей».^{10} О взятии Смоленска «огромным войском Олега» пишет Л. В. Алексеев.^{11}

Летописные свидетельства позволяют разобраться в данном вопросе. Предположение Н. М. Карамзина при внимательном отношении к летописному тексту находит убедительное подтверждение. В самом деле, когда летописец извещает о занятии Олегом Смоленска, то употребляет выражение «принял город», а Любеча — «взял Любеч».{12} Конечно, нельзя рисовать идиллическую картину въезда князя в Смоленск, подобно тому, как это изображено в Устюжском летописном своде. Вероятно, имела место демонстрация силы (Олег собрал «воя мнохи») и, быть может, непродолжительное стояние у стен града («шатры иставиша многи»), но до битвы дело не дошло. И,смольняне сдались без боя, возможно, не без содействия, как заметил Н. М. Карамзин, единоплеменных псковских кривичей — союзников новгородского князя. Летописец не зря сообщает: «И приде (Олег. — И.Ф.) к Смоленску с кривичи».{13} Вряд ли в этой, относительно мирной, обстановке имела место смена правителей в Смоленске.{14} Неизвестно, произошло ли слияние земель смоленских кривичей с территорией межплеменного союза, возглавляемого новгородскими словенами. Но едва ли оправданны и суждения о четкой в X в. отделенности Смоленска от новгородских владений.{15} Есть данные, правда, косвенные, которые побуждают воздержаться от такого рода суждений. Известно, например, что граница Новгорода со Смоленском являлась долгое время как бы размытой.{16} После разорительного набега полоцкого князя Брячислава, завершившегося взятием Новгорода и пленением его жителей, Ярослав ради умиротворения передал ему города Витебск и Усвят.{17} Эта территориальная уступка не затронула непосредственно Новгородских земель. Она была осуществлена за счет «пограничья Полоцка с будущим Смоленским княжеством».{18} Нельзя полагать, что Ярослав действовал в данном случае как лицо, обладающее правом собственности на упомянутые города. Он «распорядился» тем, что находилось в ведении новгородской общины. Особенности установления границ Новгородской и Смоленской волостей в XII в. также довольно показательны: «При взгляде на карту нетрудно убедиться, что Смоленская земля с Торопцом в центре, окруженная с трех сторон новгородскими владениями, несколько искусственно врезалась между ними. Это впечатление еще более усиливается тем фактом, что с юга эту территорию от основной смоленской области отделяет р. Межа (левый приток Западной Двины), само название которой указывает на проходивший здесь в древности рубеж».{19} Такая чересполосица свидетельствует о неопределенности в древние времена границ между землями новгородских словен и смоленских кривичей, что могло являться следствием контроля Новгорода, установившегося здесь после подчинения Смоленска новгородским правителям.

«Приняв» Смоленск, Олег поплыл дальше вниз по Днепру, достиг Киева и убил княживших там Оскольда и Дира, чтобы сесть на киевский стол. Повесть временных лет причисляет Аскольда и Дира к варягам, которые ушли от Рюрика в Царьград, но по пути «узреста на горе городок», т. е. Киев, и «остаста» здесь в качестве властителей. Варяжское происхождение Аскольда и Дира оспорил А. А. Шахматов, относивший их к потомкам Кия, к последним представителям местной княжеской династии.^{20} В литературе высказывались сомнения и насчет соправительства двух князей. «Хотя по летописи, — говорил В. В. Мавродин, — Аскольд и Дир правили в Киеве вместе, где они были якобы одновременно убиты по приказу Олега, но, видимо, они не были соправителями и жили в Киеве в разное время».^{21} Правление Аскольда датируется «временем от 860 г. (быть может, ранее) до конца 60-х или начала 70-х годов IX в.», а Дира — 70–80-ми годами того же столетия.^{22} Если В. В. Мавродин признает реальность Аскольда и Дира, то Б. А. Рыбакову «личность князя Дира неясна», ибо «чувствуется, что имя его искусственно присоединено к Осколду».^{23} Как бы, однако, ни было, надо согласиться с тем, что убийство местных правителей предваряло вокняжение Олега в Киеве,^{24} облегчив во многом занятие стола новым князем. Здесь опять сработали древние представления о власти вождя с присущей ей состязательностью.^{25} И нет никакой надобности изобретать по этому поводу целые конструкции, как, скажем, делает П. П. Толочко, который пишет: «Ведь коварное убийство Аскольда в Угорском… вовсе не гарантировало Олегу беспрепятственного вступления в столицу Руси. Между тем овладел он ею без малейших усилий. Летопись спокойно подытоживает события 882 г. словами: „И седе Олег княжа в Киеве”. Все это наводит на естественную мысль, что Аскольд стал жертвой не столько Олега и его воинства, сколько собственных бояр, которых не устраивала его политика».^{26} Такого рода объяснения древнейших событий с точки зрения рационалистических принципов и гипотез, свойственных современному мышлению, уводят в сторону от понимания их подлинной сути.

Захват Олегом власти в Киеве, начало его княжения в столичном граде полян рассматривается в исторической литературе как объединение Южной и Северной Руси в единое государство, как образование восточнославянской державы — Киевской Руси.^{27} Следует, впрочем, сказать, что в советской историографии Киевской Руси 30-х годов не было единства мнений по данному вопросу. Серьезные сомнения в существовании на Руси IX–X вв. единого государства выражали Н. Л. Рубинштейн, С. В. Бахрушин, В. А. Пархоменко.^{28} Но их точка зрения «не встретила поддержки среди других исследователей и не удержалась в советской науке. Б. Д. Греков в своих работах конца 1930-х и 1940-х годов выступил с решительной критикой построений этих авторов, отстаивая и еще глубже обосновывая свою концепцию о существовании с IX в. большого и сильного Древнерусского государства, охватывавшего значительные пространства Восточной Европы».^{29} В эти слова И. П. Шаскольского необходимо внести одно уточнение: точка зрения С. В. Бахрушина, В. А. Пархоменко, Н. Л. Рубинштейна и не могла встретить поддержки со стороны других исследователей, а тем более — удержаться в советской науке. Общественное сознание, вплоть до недавнего времени зажатое тисками тоталитарных категорий, направляло историческую мысль по великодержавному руслу. Именно отсюда идут понятия «мощная держава», «единое государство», «центральный государственный аппарат» и прочие ученые изобретения, применившиеся при описании отечественной истории конца IX–X вв. Ныне мы располагаем возможностью объективно разобраться в том, что означало «объединение» Севера и Юга, состоявшееся якобы с вокняжением Олега в Киеве. Соединились ли Киев и Новгород в единое государство и как складывались их отношения при князе Олеге — вот о чем следует поразмыслить.

В Повести временных лет по Лаврентьевскому списку читаем: «Се же Олег… устави дани словеном, кривичем и мери, и (устави) варягом дань даяти от Новагорода гривен 300 на лето, мира деля, еже до смерти Ярославле даяше варягом».^{30} Идентичный текст заключен в Повести временных лет, дошедший в составе Ипатьевской летописи: «И устави дани Словеном и Кривичем и Мерям, и устави Варягом дань даяти от Новагорода 300 гривен на лето мира деля, еже до смерти Ярославля даяше Варягом».^{31} Любопытное разночтение имеем в Новгородской Первой летописи младшего извода, где вместо Олега действующим лицом выступает «храбрый и мудрый» Игорь, а сообщение о дани выглядит следующим образом: «И дани устави Словеном и Варягом даяти, и Кривичем и Мерям дань даяти Варягом, а от Новагорода 300 гривен на лето мира деля, еже не дають».^{32} В поздних летописях начались осмысления древних известий. Например, Никоновский свод представляет дело так: «Сий же Олег… дани устави по всей Русстей земле; Словеном и Кривичам и Меряном дань даяти Варягом, от Новагорода триста гривен на летом мира деля, еже и ныне дают».^{33} Конечно, не все поздние летописцы отходили от старых записей: Воскресенская летопись дает близкое к Лаврентьевской и Ипатьевской летописям чтение: «И дани устави Словеном, и Кривичем, и Мерям, дань даяти Варягом с Новагорода 300 гривен на лето, мира деля, еже и даваше Варягом и до смерти Ярославли…»^{34} В чем же смысл летописных свидетельств? Прежде чем ответить на этот вопрос, вспомним сначала о том, что говорили историки по данному поводу.

В. Н. Татищев в духе поздних летописных сводчиков писал: «Сей же Олег нача городы ставити по всей земли Рустей и устави дани словеном, и кривичам, и мерям, и устави варягом, иж под рукою его, дань даяти от Новагорода по триста гривен на лето, мира деля, еже и до смерти Ярославли даяша я варягом».^{35}

У Н. М. Карамзина князь Олег ведет себя как настоящий монарх, управляющий «обширными владениями Российскими». Он «поручил дальные области вельможам; велел строить города, или неподвижные станы для войска, коему надлежало быть грозою и внешних неприятелей, и внутренних мятежников; уставил также налоги общие. Славяне, Кривичи и другие народы должны были платить дань Варягам, служившим в России: Новгород давал им ежегодно 300 гривен тогдашнею ходячею монетою Российскою».^{36} Платежи, которыми распорядился Олег, делились, как видим, на два разряда: на общие государственные налоги и дань, предназначенную для варягов, находящихся на службе у князя.

Характеризуя деятельность Олега в Киеве, С. М. Соловьев отмечал, что первым его делом «было построение городов, острожков, сколько для утверждения своей власти в новых областях, столько же и для защиты со стороны степей. Потом нужно было определить отношение к старым областям, к племенам, жившим на северном конце водного пути, что было необходимо вследствие нового поселения на юге; главная форма, в которой выражались отношения этих племен к князю, была дань, и вот Олег установил дани славянам (ильменским), кривичам и мери; новгородцы были особо обязаны платить ежегодно 300 гривен для содержания наемной дружины из варягов, которые делжны были защищать северные владения».^{37}

В несколько ином ракурсе подает события И. Д. Беляев. Олег ушел из Новгорода, согласно И. Д. Беляеву, «тяготясь своим положением». Заняв Киев, он «остался там жить, и таким образом сделался самостоятельным князем, нисколько не зависимым от Новгородского веча». Новгородцам ничего не оставалось, как выбирать одно из двух: «или искать нового князя, который бы согласился жить в Новгороде, на тех условиях, которые ему предложит вече, или вступить в новый договор с Олегом». Новгородцы предпочли последнее, вступив в новый договор с князем, по которому тот «согласился посылать к Новгородцам своих посадников или наместников для суда и управы, а Новгородцы обязались платить с своей земли условленную по взаимному согласию дань, и сверх того ежегодно высылать по 300 гривен Варягам Олеговым за свободную торговлю по Днепру. Сии новые условия восстановили разорванную было связь Новгорода с князем и существовали неизменными в продолжение 88 лет».^{38}

Итак, крупнейшие дореволюционные историки, анализируя летописный рассказ о действиях Олега, предпринятых им после захвата Киева, сходились на том, что дань, наложенная князем на словен и другие северные племена, имела два адресата: самого Олега и служивших ему варягов.^{39}

Олегова дань занимала и советских историков. И. М. Троцкий, рассмотрев соответствующий отрывок Новгородской Первой летописи младшего извода, содержащей, как стало ясно после разысканий А. А. Шахматова, более древние тексты, чем Повесть временных лет, пришел к выводу, что единственно осмысленным чтением является «…и дань устави словеном и варягом даяти», при котором дательный падеж оказывается зависящим от «даяти». По И. М. Троцкому, именно «варягом» зависит «от даяти». В этих варягах автор увидел княжескую дружину, что, в свою очередь, заставило его принять и другую гипотезу: «…прочитав о дани варягам, установленной в Киеве, и разумея, по обычаю новгородских летописей, под варягами именно норманнов, летописец прибавил еще запись о новгородской дани им, и в таком виде статья и попала в Начальный свод».^{40} Наблюдения И. М. Троцкого не получили признания в советской историографии, оставшись в стороне от развития исторической науки, в которой утвердился более широкий взгляд на произошедшие с приходом Олега в Киев события.

С точки зрения государственной политики смотрел на даннические «установления» Олега Б. Д. Греков: «Олег „нача городы ставити”, т. е. укреплять новые свои владения и упорядочивать отношения с входившими в состав государства народами, „и устави дани словенам, кривичем и мери и устави варягам дань даяти от Новгорода гривен 300 на лето мира деля”. Дань платят покоренные народы своим победителям. Таково первоначальное значение этого термина. Но с какого-то времени этим термином начинает обозначаться не только военная контрибуция, но и подать, систематически взимаемая и определяющая гражданское положение ее плательщиков по отношению к государству. Заметим, что ни один из упомянутых „Повестью” народов не был завоеван Олегом: ни словене, ни кривичи, ни меря. Необходимо в связи с этим отметить также и технический термин, примененный автором „Повести”, в данном случае „устави” (а не „возложи”, как это тут же говорится о покоренных народах). Это значит, что Олег в данном случае действует не как военная власть, а как правитель государства, определяя повинности своих подданных».^{41}

В. В. Мавродин высоко оценил эти терминологические наблюдения Б. Д. Грекова. Об Олеге он пишет примерно то же, что и Б. Д. Греков: «Став киевским князем, он „нача городы ставити”, укрепляя этим свою власть и создавая себе опорные пункты для того, чтобы „княжить и володети”, собирать дань, судить, управлять, „поймать” воинов для своих дружин и „боронить” рубежи Руси от „ворогов”. Что же касается „Славии”, Новгорода, переставших быть землей и резиденцией Олега, то он „устави дани Словеном, Кривичем и Мери и устави варягом дань даяти от Новагорода гривен 300 на лето, мира деля…”»^{42} По словам В. В. Мавродина, князь Олег и на северо-западе и на северо-востоке «действует не как завоеватель, а как государственный деятель, определяющий повинности и обязанности своих подданных».^{43}