Приоритет веры перед делами, особенно настойчиво провозглашаемый протестантизмом, заключает в себе и другую опасность для нравственности. Деятельность, направленная на совершенствование условий земного существования людей, по христианским представлениям, не имеет большого значения для спасения. Но если вся нравственность сводится к вере, тогда все то, что к вере не относится, оказывается вне сферы нравственной оценки. Действительно, в протестантизме и отчасти в католицизме существует особое учение о так называемых «нравственно–безразличных действиях». Кроме того, если нравственность совпадает с верой, то легко снимается нравственная ответственность за реальные дурные поступки при помощи демонстрации крепкой веры в бога, например в обряде покаяния или крещения.
Научная этика, которая исходит из интересов реальной земной жизни людей, не может примириться с подобным пониманием нравственной ответственности. Эта ответственность не может быть снята никакими посторонними к нравственности причинами — верой, исполнением обрядов и т. п. Научная этика не может также принять идею о нравственно–безразличных действиях. Всякий поступок человека должен оцениваться как полезный или вредный. Если же ценность поступка определять только отношением к богу, тогда, действительно, множество различных действий, произведенных людьми, окажется вне нравственной оценки.
Согласно нравственному богословию христианства, совесть есть не что иное, как присущее всякому человеку субъективное чувствование «божественного нравственного закона». Способность к такому чувствованию якобы заложена в души всех людей богом от рождения. Кроме того, бог преподает свой «закон» людям и внешним образом — открывает его им в словесной форме через пророков, в виде заповедей и других моральных предписаний, зафиксированных в «священном писании». Этот богооткровенный, или «внешний», закон и есть то, что богословы называют долгом. Таким образом, долг и совесть — две стороны, или проявления, одного и того же «божественного нравственного закона», вечного, неизменного, абсолютного.
В противоположность религиозному истолкованию долга и совести, научная этика исходит из земного происхождения элементов человеческого сознания. Долг можно определить как совокупность обязанностей человека перед обществом, коллективом, семьей, к которым он принадлежит. Эти обязанности не являются результатом произвольного выбора, они вырабатываются той конкретной социальной средой, в которой живет и действует данная личность. Сознание и чувство долга воспитываются семьей, коллективом, обществом в течение всей жизни индивида. Новорожденный младенец — «чистая доска», и то, что на ней будет впоследствии написано, зависит от опыта жизни человека в определенной социальной среде. Следовательно, долг обусловлен социально и исторически.
По отношению к отдельной личности долг выступает как внешняя необходимость, которой человек должен подчинять свое поведение. Однако многие люди воспринимают долг как нечто добровольно принятое, обязательное для себя. Эту субъективную сторону долга, т. е. долг, ставший органическим элементом личного нравственного сознания, мы называем совестью. Такой человек не только знает, как он должен поступать, но и чувствует, что иначе он не может поступать. Таким образом, в сознании нравственно полноценной личности долг и совесть едины.
Способность не только знать, но и переживать свои обязанности как нечто свое, личное, присуща всякому нормальному сознанию. Такое переживание может быть положительным (чувство покоя, удовлетворенности у человека с чистой совестью) или отрицательным (угрызения нечистой совести). «Угрызения совести» — это как раз то неприятное эмоциональное состояние, которое возникает всякий раз, когда совершается поступок, несовместимый с нашим представлением о долге. Бессовестный человек — это прежде всего человек, утративший способность оценивать свои поступки с точки зрения долга.
В совести нет ничего мистического, сверхъестественного. Как и все в человеческом сознании, она имеет естественное происхождение. В. И. Ленин писал, что некоторые, миллиарды раз повторенные простейшие действия людей запечатлевались в их сознании фигурами логики. С известной степенью приближения то же самое можно сказать и о совести. Она стала неотъемлемым элементом всякого нормального сознания потому, что является результатом всей исторической эволюции сознания человека как общественного существа.
Некоторые христианские идеологи критикуют коммунистическую мораль за классовое понимание долга и совести. Действительно, марксистская этика утверждает, что у разных людей разная совесть, что зависит от различий в понимании долга. Поскольку долг, как объективно–общественное явление, обусловлен социальными интересами, постольку и совесть представителей разных классов своеобразна. Будучи общим свойством человеческой психики, совесть относительна в своем конкретном содержании. Например, если иметь в виду совесть представителей эксплуататорских классов, то она сильно извращена корыстными интересами.
Христианские критики марксистской этики не согласны с этим. Для них совесть, источник которой — бог, едина для всех, неизменна и абсолютна. Если, говорят они, допустить иное, то неизбежно окажется «один класс носителем чистого зла, а другой — носителем добра и спасения».
В ответ на это нужно еще раз повторить: совесть вообще, как сознание и чувство долга, конечно, присуща сознанию представителей всех классов, но совесть у них различна, потому что представители разных общественных групп по–разному представляют свой долг. Например, рабам, крепостным, пролетариям вменялось в обязанность трудиться «в поте лица», в то время как их господа «ели хлеб», не ведая пота, и притом без зазрения совести. Существование классовых систем морали — это не выдумка марксистов, якобы вытекающая из их желания возвысить один класс и унизить другие, а реальный факт, хотят этого буржуазно–клерикальные идеологи или не хотят. Преимущество морали трудящихся в сравнении с моралью эксплуататоров тоже реальный факт, не зависящий от чьих–либо желаний или пристрастий. Речь, стало быть, должна идти не о том, что все представители одного класса–это носители абсолютного зла, а представители другого — абсолютного добра. Таких крайностей человеческая мораль не знает. Но всем известно, что бывают люди более нравственные и менее нравственные. И если учитывать не частности, а закономерные тенденции, то наиболее неприглядные черты характера (корысть, жестокость, высокомерие, коварство и т. п.) концентрируются преимущественно в среде эксплуататоров, так как именно здесь они имеют наиболее благоприятную почву для произрастания.
Выбор человеком для себя того или иного кодекса морали, как уже было сказано, объективно определяется социально–историческими условиями его жизни. Субъективно он определяется также тем, что человек ставит главной задачей своей жизни, в чем он видит смысл своего личного существования. Вопрос о смысле жизни, назначении человека и его религиозное решение оказывают существенное воздействие на формирование всего нравственного сознания христиан.
Христианские богословы считают, что материалистическая философия не способна дать ответ на вопрос о смысле жизни, так как она не признает потустороннего мира и бессмертия души. Если, говорят они, все кончается смертью, полным исчезновением личности, то какой может быть смысл в ее кратковременном существовании? По мнению богословов, ответ на вопрос о смысле жизни может дать только религия, которая верит в бессмертие личного духа. Только религия способна освободить человека от безысходного пессимизма, потому что оставляет ему надежду на будущее существование. Согласно христианскому вероучению, смысл земной человеческой жизни следует искать не в самой жизни, а вне ее. Потому целью и назначением христианской жизни является спасение для вечной блаженной жизни за гробом. Это спасение «главная религиозная истина».
Из религиозного решения вопроса о смысле жизни вытекает ряд следствий для человеческой нравственности, фактически обессмысливающих земное существование людей. Это решение определяет специфическую классификацию ценностей жизни и культуры, согласно которой все важное для жизни людей утрачивает значение, а взамен этого многие бесполезные и надуманные требования объявляются самыми существенными и необходимыми, в полном соответствии со словами апостольского послания: «Не любите мира, ни того, что в мире… Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю божию пребывает вовек» (I Ин., 2:15–17).
Христианское понимание смысла жизни приводит к пренебрежению ее благами и отказу от полезной деятельности для общества, от служения человечеству: нельзя служить двум господам — богу и мамоне. В служении людям будто бы нет никакого смысла, так как человечество рано или поздно погибнет. Смысл жизни — не в счастье, так как счастье на земле недостижимо, и не в борьбе со злом, так как не слабыми человеческими силами может быть преодолено зло, а только всемогущим и всеблагим богом; человеку же заповедано: «не противься злому». Короче говоря, нет в человеческой жизни ничего такого, обращенного к земле, к жизненным интересам людей, что не зачеркивалось бы христианством. Христианское решение вопроса о смысле жизни и назначении человека сводится к достаточно примитивному представлению: господь создал людей единственно из тщеславного побуждения иметь перед собой существа, которые бы им восхищались, любили его и за то получали от него награду вечной блаженной жизни. Несмотря на свою наивность, этот миф до сих пор производит впечатление на умы верующих людей, вследствие чего необходимо не только доказывать несостоятельность христианского понимания смысла жизни, но также противопоставить ему научно–материалистическое понимание.
Христианство не видит никакого смысла в собственном существовании человечества, вне божественной цели, вследствие чего история приобретает нелепый вид. Но главная опасность христианского понимания смысла жизни заключается в том, что оно искажает взаимоотношение личности и общества, личности и человечества, т. е. то, что составляет сущность морали. Поскольку религию интересует только душа и ее спасение, постольку религия разрывает связь между существованием общества и целями жизни индивидуума, между объективным и субъективным критериями оценки личности. Таким образом, христианское решение вопроса о смысле жизни становится мировоззренческим основанием для индивидуализма. Но, подчеркивал В. И. Ленин, нельзя правильно решить вопрос о смысле и цели жизни, если исходить только из интересов личности. Это было бы тем более неправильно, что сами интересы личности обусловлены общественным целым. «Цели человека порождены объективным миром и предполагают его, — находят его как данное, наличное. Но кажется человеку, что его цели вне мира взяты, от мира независимы («свобода»)».
Научное мировоззрение не оставляет никаких иллюзий насчет личного бессмертия. Ни в телесном, ни в каком бы то ни было виде данный человек нигде и никогда не повторится. После смерти его ждет то же, что было до рождения, — небытие. Конечно, материя, из которой состояло человеческое тело, не исчезнет, она будет существовать и дальше в иных формах и соединениях, а часть ее, заложенная в половых клетках, даст начало новым жизням. Но когда говорят о бессмертии личности, то имеют в виду ее тело, сознание, память, т. е. все то, что сам человек ощущает как свою индивидуальность, свое «я». Такого бессмертия нет. С разрушением тела, нервной системы, мозга распадается и наличное бытие сознания, прекращается существование данной личности.
Хотя материалисты и не признают личное бессмертие в его религиозном понимании, они не отрицают в некотором смысле бессмертия личности, если рассматривать ее существование в неразрывной связи с существованием человеческого рода. Высшей ценностью в иерархии известных нам ценностей является человечество. Поскольку нет никаких ценностей, которые бы возвышались над ним, смысл существования человечества следует искать не вне его, а в нем самом — во всем том, что способствует сохранению и процветанию человеческого рода. Но человечество состоит из личностей, следовательно, и смысл существования каждой отдельной личности должен состоять в посильном участии в осуществлении этой цели. Личность может участвовать в сохранении и прогрессивном развитии человечества биологически, оставляя после себя потомство. В детях продолжает существовать частица нашего «я», в них человек находит многое из того, что он интимно чувствует как свое, глубоко личное. Он продолжает свое существование в памяти людей, в книгах, творениях искусства, машинах, домах и других плодах своей жизни, которые остаются среди живых и которые еще долго действуют так, как если бы умерший жил и действовал среди людей. Смысл жизни человека измеряется тем вкладом, который он внес в прогрессивное развитие общества. В этом личное бессмертие человека: одни люди забываются сразу же после похорон, другие живут в памяти и делах многих поколений.
Как уже отмечалось, в современную эпоху прогресс человечества лежит на пути строительства коммунизма. Поэтому, писал В. И. Ленин, смысл жизни сознательного члена социалистического общества должен состоять в активном участии в этом строительстве, в деятельности «для обеспечения полного благосостояния и свободного всестороннего развития всех членов общества» (Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 6, с. 232). Важнейшим элементом такой деятельности является труд. Поэтому количество и качество труда, воплотившегося в полезный для общества продукт, является главной мерой оценки личности и выполнения ею жизненного назначения. Обязанность трудиться на благо общества провозглашена важнейшим принципом морального кодекса строителя коммунизма, который нашел отражение в Программе КПСС. Противники коммунизма обвиняют марксистов в создании своего рода культа труда, производства. Но в этом упреке нет ничего унизительного для коммунистической морали. Советские люди справедливо рассматривают труд как естественную потребность здорового организма и, главное, необходимое условие существования человечества, к как деятельность, создающую условия для всего остального в жизни людей: образования, отдыха, развлечений.
Приспосабливаясь к психологии современного верующего, христианские проповедники в наши дни всячески подчеркивают, что христианство тоже возвышает труд как главную обязанность человека в его земной жизни.
Такого рода мнение заключает в себе несколько однобокое изображение христианского отношения к труду. Действительная позиция христианства значительно сложнее и противоречивее.
В своем истолковании труда современные проповедники христианства ссылаются на Библию. Но в Библии, составленной из текстов, записанных в разные времена у разных народов, можно найти самые противоречивые суждения о труде.
Это не случайно. В рабовладельческую эпоху, когда создавались книги Библии, труд считался уделом рабов и беднейших слоев населения. Ясно, что в обществе, где труд считается вынужденным занятием париев, пренебрежительное отношение к нему должно было получить отражение и в господствующей идеологии, каковой была религия. В христианстве негативное отношение к труду как к деятельности необходимой, но малоценной в глазах бога получило достаточно отчетливое выражение и даже догматическое обоснование.
Искаженное представление о труде связано с библейским мифом о грехопадении Адама и Евы. Бог возложил на Адама тяжкий труд как проклятие за нарушение своей воли: «В поте лица твоего будешь есть хлеб» (Быт., 3:19). В полном согласии с этим божественным заклятием христианство ценит в труде главным образом не плоды его, полезные для людей, а тяжесть, страдания, сопряженные с тяжелым и непривлекательным трудом. Христианин должен нести это бремя, и, чем тяжелее труд, тем он угоднее богу. С точки зрения идеи спасения деятельность человека, направленная на улучшение условий его существования, оценивается как нечто второстепенное. Если приходится делать выбор между производительным трудом и служением богу, то истинный христианин должен оставить все земные заботы и пойти за Христом.
Принижение значения производительного труда имеет своим следствием то, что многие верующие трудятся на предприятиях, в колхозах без энтузиазма, не проявляют стремления к повышению производительности труда, своей производственной квалификации. Нередки невыходы на работу в дни престольных и других праздников. Все это свидетельствует об отсутствии у таких верующих сознания и чувства трудового долга, т. е. того качества, которое отличает убежденного строителя коммунизма.
Коммунистическое понимание взаимоотношения личности и общества находит нормативное выражение в моральном кодексе строителя коммунизма — в принципе коллективизма, товарищества, солидарности и взаимопомощи.
В классово–эксплуататорском обществе, где общественное положение личности зависит от богатства и власти, а эти последние достигаются подавлением других людей, процветают индивидуализм и эгоистическая психология. Хотя проповедь ,любви к ближнему» столетиями звучала в молитвенных зданиях, она была бессильна что–либо изменить в жизни людей, так как не только не подкреплялась необходимыми социальными преобразованиями, а, напротив, сами же христианские церкви противоборствовали таким преобразованиям. «Против индивидуализма, — писал Г. В. Плеханов, — не растет никакого зелья на небе. Печальный плод земной жизни людей, он исчезнет лишь тогда, когда взаимные (земные) отношения людей не будут более выражаться принципом «человек человеку — волк» (Г. В. Плеханов о религии и церкви. М., 1957, с. 373).
Религиозное сознание, противопоставляющее личность обществу, не вмещает в себя такое широкое понимание личного интереса. Поскольку христианство возникло и развивалось в классово–эксплуататорском обществе, где господствовала идеология индивидуализма, постольку и оно воспитывало у верующих чувство личной обособленности. Христианство подводит под индивидуализм догматические основания. Согласно христианскому вероучению, бессмертной душой и, следовательно, ответственностью перед богом обладает лишь каждый отдельный человек. Никакие коллективы людей душой не обладают. Исходя из этого догматического принципа, христианство без всяких оговорок придает первенствующее значение личности перед человеческими коллективами, перед обществом.
В нашей стране общество борется за внедрение в сознание всех своих членов коллективистских воззрений и привычек. Учитывая это обстоятельство, желая лучше приспособиться к психологии верующих, церковные и сектантские проповедники затушевывают ортодоксальный индивидуализм христианской этики. Они подчеркивают единство взглядов и товарищескую солидарность первых учеников Христа–апостолов и их последователей. Однако все это не отменяет принципиальной установки христианства о первенствующем значении личного спасения перед всеми остальными заботами.
Не случайно принцип коллективизма подвергается нападкам со стороны клерикальных критиков коммунистической морали, которые утверждают, что марксизм будто бы игнорирует личность, жертвует личностью ради коллектива. Подобные домыслы не имеют под собой основания. Коллективизм не только не подавляет личность, но, напротив, является условием ее духовно–нравственного развития. Марксизм–ленинизм видит свободу не в мнимой независимости личности от требований социальной коллективной жизни, а в солидарной деятельности, освобождающей людей от гнетущих природных сил и социального угнетения. Как подчеркивали К. Маркс и Ф. Энгельс, «только в коллективе индивид получает средства, дающие ему возможность всестороннего развития своих задатков, и, следовательно, только в коллективе возможна личная свобода» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 75).
Христианское же понимание свободы личности жертвует коллективной солидарностью ради индивидуалистической идеи спасения. Эта идея, когда она воплощается в практическое поведение, отдаляет верующего от участия в общей борьбе за действительное освобождение людей. Поскольку христианских богословов занимает отношение личности к богу, а не к обществу, постольку они равнодушны к вопросам реальной социальной свободы и даже оправдывают ущемление прав трудящихся и произвол господствующих классов и государства. Коммунистическая мораль, которая осуждает все виды социального гнета, эксплуатации и произвола личности, является тем самым наиболее человечной и справедливой.