Кружевница: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А вот другая версия тех же событий...

...Ведь в том, что рассказано выше (стр. 79 и след.), есть некоторые натяжки, верно? Как могла, например, Марилен понять особую элегантность девушек, живущих на виллах, чью манеру держать себя мы ранее назвали «барски-пренебрежительной»? Ведь все это бесконечно ей чуждо. И даже если бы она заметила таких девушек, то назвала бы их «выпендрехами».

На самом же деле, наверное, вот что произошло: сначала Марилен скучала. Медовый месяц с Помм не мог долго продолжаться. Все было очень мило, но лишь как временный выход из положения. И вот Марилен появляется в баре «Гарден теннис-клуба». Помм сидит рядом с ней и пьет, ну, скажем, молочный коктейль с гренадином, но мы видим лишь ее контуры, и мало-помалу фигура ее растворяется в полутьме. Марилен потягивает «Джинфиз». Это дорого, но зато ты чувствуешь, что выпил: на щеках загорается румянец, появляется уверенность в себе. Да и вообще так положено в романах.

Помм и Марилен усаживаются на террасе, выходящей на корты. Марилен внимательно разглядывает игроков, привлекая этим их внимание. Далее мы увидим, как она ласкает взглядом спортивные машины, стоящие у поля для гольфа. Услышим ее звонкий смех — всюду, в любую погоду (точно взвизги сирены в тумане). И всегда Помм будет покорно семенить за ней. А Марилен и думать забыла о Помм, которая с трудом поспевает за нашей мятущейся в отчаянии красоткой (бегом на мол, потом на Морской проспект, снова на мол до самого его конца — все 1800 метров и т. д.). Помм начинает потихоньку догадываться, что она — лишняя. Но старается не подавать вида. Она по-прежнему спит в одной постели с Марилен, принимает вместе с ней душ, позволяет себя ласкать, и в этом, право же, нет ничего постыдного, — по крайней мере, в сравнении с тем, как Марилен выставляет напоказ свои страсти. Но в то же время Помм не осмеливается, не хочет порвать сладкие путы их нежного союза, в который она еще верит. Да и потом, чему быть, того не миновать, не так ли?

И вот однажды Марилен исчезла — на всю вторую половину дня. Она сказала: «Я пошла» — вместо обычного: «Пошли». Помм только было хотела встать и уже глотнула побольше воздуха, чтобы не задохнуться, следуя за Марилен, — с некоторых пор она к этому привыкла, — как вдруг до ее сознания дошло это «я пошла» вместо «пошли». Она снова села (вернее, просто осталась сидеть, поскольку встать еще не успела, но у нее было такое впечатление, будто она снова села). А за Марилен уже захлопнулась дверь. Помм услышала ее шаги на лестнице; потом этажом ниже кто-то спустил воду, потом, кажется, раздался звон посуды, а потом наступила тишина. За окном висело знойное марево (в тот день началась столь редкая для тех мест жара, которую до сих пор помнят в Кабуре). Вставать Помм уже не хотелось. Она задремала и проспала довольно долго. Разбудили ее чьи-то шаги на лестнице. Но это оказалась не Марилен. И Помм снова закрыла глаза. Ей было удивительно спокойно. А за окном кричали ласточки.

Ощущение было такое, как в кинозале, когда перед началом сеанса гасят свет. Но фильм начинался только для Марилен. Помм отлично понимала, что ей уготованы всего лишь антракты. Правда, грустно ей от этого не стало, она просто вернулась к неосознанной, но давней и глубокой уверенности в том, что она — лишь незаметный, никому по-настоящему не нужный человечек.

Она посмотрела на часы. Еще можно успеть сходить на пляж. Она очень любила полежать на закатном солнце.

Она приняла душ, так как немного вспотела. И потом прилегла на кровать, чтобы обсохнуть. На мгновение все вокруг показалось ей таким прохладным — и простыни, и потолок, и крики ласточек. Помм встала. Посмотрела на себя в зеркало, вделанное в шкаф. И задумалась — какая же она: хорошенькая или дурнушка. Ей странно было видеть себя обнаженной. Она совсем не знала своего тела — особенно тех его частей, которые обычно скрыты одеждой. Она украдкой рассматривала свою грудь и живот, словно это была не она, а кто-то чужой — быть может, мужчина, а быть может, ребенок. Нельзя сказать, чтобы отражение в зеркале ей не понравилось. Наконец, вдоволь налюбовавшись собой, она надела купальный костюм и платье.

Но очутившись на пляже, Помм обнаружила, что кожа у нее слишком белая и что она слишком толстая по сравнению с золотистыми, стройными девицами, которых сама природа, казалось, создала для солнечных пляжей, позаботясь о том, чтобы они притягивали взгляды всякого, кто на них ни посмотрит. И Помм стало мешать собственное тело: она не знала, куда девать свои руки и ноги, которые нужны ей были лишь в той мере, в какой они выполняли свое назначение. Собственно, это и являлось сутью Помм, именно это отличало ее от всех прочих девиц, лежавших на песке (точно лепестки на золоченом блюде): Помм была рождена для труда. Она не считала себя безобразной, нет, — просто, сама не зная почему, она вдруг почувствовала, что выглядит непристойно на своем банном полотенце. Ей не хватало — по крайней мере в тот день — умения ничего не делать. Теперь она смотрела на тех, кто находился вместе с ней на пляже, как смотрела когда-то в деревне на людей, проезжавших мимо в автомобилях, — их отделяло от нее стекло. По ее сторону стекла, в противовес всем этим обнаженным мужчинам и женщинам, находился мир труда, мир чистоты, тихонько нашептывавший ей, чтобы она оделась.

По дороге домой (Помм не сама решила вернуться — она словно подчинялась чьей-то руке, настойчиво толкавшей ее в плечо) она увидела Марилен. Сидя в длинном красном автомобиле, рядом с очередным обладателем квадратного подбородка, Марилен упивалась своим триумфом. Автомобиль медленно двигался по Морскому проспекту в сопровождении кортежа других машин. И Марилен, словно глава государства, время от времени бросала взгляды на жалкую толпу. Сейчас она была королевой, шахиней, высокородной аристократкой. И Помм почувствовала себя ничтожной песчинкой в море толпы, милостиво приобщенной, однако, к свите Марилен еле уловимой улыбкой, посланной ей настолько свысока и издалека, что Помм даже не осмелилась улыбнуться в ответ.

Войдя к себе в комнату, Помм тотчас увидела, что Марилен увезла свои вещи. На столе лежала записка: «Тебе будет гораздо лучше без меня, лапочка. Я увезла вешалки — они тебе не нужны. Пирожные лежат на подоконнике. Целую тебя крепко-крепко».

На этот раз Помм почувствовала, как жестоко ее унизили: Марилен ушла, а что ей оставила? Еду!

III

Эмери де Белинье проложил себе путь сквозь толпу плебеев и вышел на главную улицу городишка, называвшуюся Морским проспектом. На нем была куртка и теннисные шорты — то и другое ослепительно белое. В левой ладони он нес ракетку в чехле из красной (искусственной) кожи. Он был всецело погружен в довольно сложные размышления о современном мире и о себе самом, что подтверждал его костюм. Вот тут-то он и заметил Помм, которая сидела на террасе кондитерской и сосредоточенно глядела, как тает шоколадный шар; зрелище это рождало в ней смутное ощущение непоправимости происходящего, а потому она так спокойно и восприняла то, что за ее столик сел какой-то молодой человек.

И, конечно, Эмери де Белинье заказал шоколадное мороженое — себе «и еще одно для мадемуазель».

К тому времени, как подали вазочки с мороженым, знакомство уже состоялось: он учился в Париже, в Институте архивов. Но родом он из этих мест — тут неподалеку находится замок его предков {он, правда, сказал: «моих родителей»), и он каждый год приезжает сюда на каникулы.

— А вы? — спросил он у Помм.

Помм же смотрела на новый шоколадный шар, стоявший перед нею, и раздумывала о том, что можно изучать в Институте архивов.

Эмери она сказала, что работает косметичкой. По тротуару шли люди. Какой-то мальчуган на несколько секунд как вкопанный остановился перед ними. Он сосал розовое эскимо, и по подбородку у него текли слюнки. Вид у этого трех- или четырехлетнего существа был на редкость озабоченный. Он стоял и переминался с ноги на ногу, грустно теребя молнию на штанишках. А потом вдруг кинулся бежать со всех ног.

Помм обладала тем неожиданным очарованием, какое свойственно чему-то идеально-прекрасному, затерявшемуся среди заурядной повседневности, уготованной этому существу — как, впрочем, и всему человечеству — провидением. Однако писатель, избрав себе такую героиню и пожелав сравнить ее с гонимой ветром пыльцой, с трагической песчинкой, только все испортит. Возможно, нет на свете пера, достаточно тонкого и изящного, чтобы обрисовать столь хрупкое существо. «Кружевница» должна, наверно, возникать из прозрачной ажурности сплетенных ею кружев, из просветов между нитками — она одна способна вложить в свои пальцы первозданно чистую частицу своей души и создать нечто более нежное, чем роса, — саму прозрачность.

А у нас получилась лишь простушка Помм; она сидит на террасе кафе и отвечает на ухаживания юного донжуана. Как дать почувствовать, что, несмотря на примитивные капризы жанра и случая, Помм остается все той же песчинкой, которая вызывает щемящую жалость своей беззащитностью и так привлекает своим даром быть на самом деле — в глубине — иной.

Эмери де Белинье имел привычку внезапно и резко поворачивать голову, взгляд его ни на чем подолгу не останавливался, а лоб был таким высоким, точно он уже успел облысеть. Лицо у него было длинное, вытянутое, крючковатый нос слегка нависал над узким ртом и едва намеченным подбородком. Однако отрок сей был далеко не столь неприятен, как могло показаться по первому его появлению на наших страницах.

Правда, крутой лоб и высокородная худоба наводили на мысль о жизни в уединенном, полуразрушенном замке на скале, и потому Эмери частенько давал волю воображению и представлял себе, как он скачет во весь опор на лошади по долине или по дюнам. В действительности же он очень осторожно водил свою машину, ибо был слегка близорук. А ездил он на весьма потрепанной малолитражке — из тех, что начинают пыхтеть от любой колдобины на шоссе. Однако сидел молодой человек за рулем этой колымаги с серьезностью и достоинством высшего сановника церкви. Тени блестящего прошлого, которому он был обязан своим крупным носом, своей близорукостью, своей застенчивостью, — словом, всем, чем можно наградить последних отпрысков генеалогического древа Белинье, — только и помогали ему мириться с плебейской несговорчивостью его автомобиля и со всем современным обществом.

Это, во всяком случае, роднило Эмери де Белинье с Помм: оба они жили в некоем ином мире, а тут, на земле, чувствовали себя не очень уютно. Отчасти потому Эмери и решил стать архивариусом. Что же до Помм — ее мир был сродни вечно струящейся бесконечности, отражавшейся в кристально чистых, ни с чем не сравнимых гранях ее души, которой неведомо жалкое благоразумие, диктуемое здравым смыслом.

Эмери же был умен и образован, хотя и неровно, что при его молодости было еще простительно. Кроме того, он был очень застенчив и, случалось, корил себя за то, что не разделяет влечений и радостей толпы, главным образом, из опасения быть отвергнутым, ибо он и не хорош собой, и не богат, и даже не забавен. (Возможно, когда-нибудь он станет главным хранителем одного из крупных национальных музеев. При этой мысли он закурил сигарету.)

Что-то сейчас произойдет. Эмери беседует с Помм. Говорит он торопливо, глотая окончания слов, как пишут некоторые люди. Помм молчит. Лишь какая-то частица ее существа слушает Эмери — совсем маленькая частица. А сама Помм медленно погружается в теплый, быть может слишком теплый, омут смутной мечты. Что-то менялось. Для него тоже. А люди проходили мимо этой пары, похожей на все другие, ничего не замечая и даже не видя их. Впрочем, они тоже никого не видели. Да, собственно, почти ничего и не происходило. Разве что еле уловимо менялся цвет и фактура вещей вокруг них — шоколадного шара, да еще вазочек и круглого столика.

Ни он, ни она не почувствовали всей важности этого мига. И, естественно, не придали ему должного значения. Неизвестно даже, понимали ли они, что уже хотят увидеться вновь?

Вот она и начала раскрываться, наша Помм, до сих пор такая замкнутая, словно улитка, забившаяся в свою раковину; молчание ее, точно маленькие улиточьи рожки, обвивало Эмери с двух сторон, — лишь порой, когда взгляд его слишком долго задерживался на ее лице, она чуть больше уходила в себя, но не совсем.

Какое-то время мысли их, не соприкасаясь, скользили рядом. Каждый замкнулся в себе и даже не пытался вытащить из кокона другого. И оба не понимали, что само их одиночество как раз и рождало у обоих, всего через час после встречи, желание объединить свои жизни.

Желание это, наверное, теплилось в них уже давно. И возникло оно, вероятно, из той глубокой застенчивости, которая делала их в чем-то похожими. Но тут вдруг с такою силой проявилось в них непостижимое безразличие ко всем и вся, а возможно, даже и к собственным эмоциям, что стерло в их памяти и облик, и звук голоса, и взгляд собеседника. Поэтому, когда в тот вечер они расстались, сказав друг другу на прощание, что наверно — даже непременно — встретятся на следующий день, ни один не мог в точности воссоздать лицо другого, хоть и очень старался, так как обоим пережитый миг вдруг показался очень важным.