Медведь лежал, воткнувшись носом в снег. Он глушил дыхание и злобу.
Сколько ж можно ждать? Но попробуй встань! Людей много. Кто-то не промахнется. Будь они без ружей, как он, тогда и прятаться не стоило бы. Но теперь… Так не хочется стать добычей…
— Покуда не нашмонаю гада, не вернусь! — рыкнул Филин и пошел к коряге.
Зверь услышал его приближение. Понял: увидит человек. И собрался в комок, в тугую пружину.
Условники глазели на деревья, кусты. И не приметили сразу, как громадный ком выскочил из-за коряги и с ревом накрыл Фйлина.
Два хозяина, два бугра — таежный и фартовый — встретились один на один. Чья возьмет?
— Притырок! Говорил — смываемся! — ахнул Цыбуля.
И тогда первым на выручку бугру кинулся Хлыст. Самый молчаливый, худой, как жердь, вор не любил трамбовок. Никого не трогал пальцем. Потому что сам по молодости часто бывал бит.
Хлыст был форточником. В закон его приняли в зоне. Его долго натаскивали на большие дела. Но воровская наука не пошла впрок. И на первом же крупном деле засыпался. Погорел на «рыжем бочонке» — золотых часах из обчищенного ювелирного. Их у него приметил легавый в штатском. В ресторане. Сел на хвост. Пронюхал хазу! И через пару часов накрыли «малину» мусора.
Хлысту дышалось спокойно под рукой бугра. Филин держал его неплохо. Потерять его значило лишиться покровительства.
— Сгинь, падла! — кинулся фартовый на помощь Филину, стиснув в руке нож. Не за бугра, боялся без его поддержки остаться. Без грева.
Худой, длинный, он ни на кого из условников не поднимал руку. Тут же — на зверя…
Нож воткнул не глядя. В шерсть. Изо всех сил. С воем. Зажмурил глаза, когда теплым обдало руку. И тут же, словно пургой подхваченный, отлетел к коряге. Спиной на сук.
Что-то треснуло. Фартовый открыл рот, словно хотел сказать или крикнуть, но не успел. Медведь, заслонив тайгу, кентов, весь белый свет, махнул лапой и вырвал из фартового дыхание.
Громкий выстрел, как окрик, нагнал зверя. Медведь вскочил. И тут же, словно только того и ожидая, воткнулась пуля под левую лопатку. Глубоко вошла. А вот еще одна. Зачем? И так хватило. В брюхо картечью? Но к чему?
Зверь осел в сугроб. Белый-белый, он впервые не морозил. Весна идет… Последняя для него. Быть может, в этот раз ее встретит медвежонок. Если не помешают люди, если убережет тайга; сунулся башкой в снег, словно умоляя тайгу сберечь, удержать и защитить последыша.
Кто-то из фартовых, подойдя вплотную, выстрелил в медвежью голову в упор — для верности. Так надежнее. И, обматерив зверя полным арсеналом, подняли с коряги Хлыста, закрыли глаза покойнику.
Филин, скорчившись, лежал на снегу. Медведь наваливался, хотел порвать, но брезентовка, надетая поверх телогрейки, оказалась неподатливой и защитила…
Ни порвать, ни задрать не успел. Вот только живот болел так, будто на нем всю ночь «малина» духарилась, разборки чинила.
— Дышишь? — подошел к Филину Цыбуля.
Бугор кивнул. И Цыбуля с Котом помогли ему встать на ноги.
Филин подошел к медведю. Уши на голове зверя уже не стояли торчком. Обвисли. Шкура измазана кровью. Даже снег вокруг был алым.
— Едва не уложил, падла! И все ж угрохали мы его. Теперь на хазу его припереть надо, — схватился за ноющий живот бугор.
— Как допрем? В нем весу больше тонны. На куски его надо пустить, — предложил Кот.
— А шкура? Снять надо. Нутро выкинем, а остальное — на куски.
— Хлыста сначала отнести надо, — спохватился Филин и вспомнил, что именно ему, худосочному, незаметному, обязан своей жизнью.
Вечером, когда милиционеры увезли с заимки Бугая и Хлыста, а фартовые снова остались один на один с костром и тайгой, им стало не по себе.
Двоих в один день отняла тайга. Фартовых. А ведь они выжили в зонах. Перенесли не одну ходку. Им совсем немного оставалось до освобождения.
«Кто же на кого охотится? Кто удачливее? Тайга или мы? Кто останется жить, кого она выпустит, кого погубит?» — молчали мужики, вздрагивая при каждом шорохе и треске, на который еще недавно не обращали ни малейшего внимания.
У костра уже не слышалось громких разговоров. Промысловики впервые увидели, какую цену берет тайга за удачу в охоте.