Если сердце верит: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

От автора

Сколь многим людям надо выразить благодарность! Кому же первому? Для меня все началось с того, что я одновременно купила дом на берегу озера и подготовила материалы для новой книги. Благодаря душевной теплоте и щедрости таких людей, как Чип и Тина Мэксфилд, Сьюзан Франческо и Сид Ловетт, а также Дуг и Лиз Хентц, заразивших меня своим оптимизмом, я преуспела и в том и в другом.

Моя сестра Элен Демпси неутомимо консультировала меня по всем вопросам католицизма, за что я всем сердцем благодарю ее. Если я допустила литературные вольности и сделала какие-либо ошибки, то исключительно по своей вине.

За консультации, касающиеся тонкостей журналистской работы, я обязана Марии Бакли и Рону Дюку из «Нидхэм ТАБ», а за сведения по технологии приготовления яблочного сидра — Джули, Эндрю и Джо из «Хани Пот Хилл-Орчадс». Марта Раддатц, Барбара Розенбергер и Филлис Тикл оказали мне неоценимые услуги в проработке прочих мелких деталей. Еще я весьма обязана Робин Мейс, ушедшей в мир иной вскоре после того, как была закончена эта книга. Впрочем, она смотрит на нас с небес. Я знаю, что смотрит. Робин, птичьи гнезда — твои!

Как всегда, рядом со мной были мой агент Эми Берковер и ее помощница Джоди Ример, а также мой личный секретарь Уэнди Пейдж. Редакторам Майклу Корда и Чаку Эдамсу я приношу сердечную благодарность и заверения в вечной преданности.

Роман «Лейк ньюс» посвящается моему мужу Стиву, участвовавшему в замысле этого романа, и нашим детям, этому безграничному источнику гордости, — Эрику и Джоди, Эндрю, Джереми и Шерри.

И наконец, твоей Лили, Эллин!

Глава 1

Лейк-Генри, Нью-Хэмпшир

Как и положено, восход на озере начался в свое время. Кромешная чернота, к полуночи углубившаяся до синевы, медленными ленивыми шагами направилась к свету. Постепенно прорисовались и верхушка дерева, и крыша дома, и длинный язык старой деревянной пристани. День предстоял ясный. Туман, однако, не спешил рассеиваться, и затянутое им озеро походило на небольшой бассейн из молочного стекла. Берег, в другое время дня сверкавший яркими красками золотой осени, сейчас казался покрытым акварелью — прозрачно-оранжевой, золотистой и зеленоватой. Лишь более явственные мазки клюквенного или темно-синего цвета указывали на то, что здесь стоит дом, но очертания его терялись в тумане, а отражение расплывалось. Воздух был так тих и спокоен, что казалось, будто все вокруг укутано в глухой, мягкий кокон.

В этот чудесный час Джона Киплинга не устраивало только одно: холод. Он еще не успел привыкнуть к тому, что лето уже кончилось, хотя дни стали заметно короче, чем два месяца назад, солнце садилось раньше и вставало гораздо позже, чем в июле, да и ночной холод отступал медленнее. Джон чувствовал это. Его гагары тоже. Та четверка, за которой он наблюдал, — пара взрослых птиц и двое их потомков — останутся на озере еще недель пять. Но они уже начали беспокоиться и поглядывали на небо явно не в страхе перед хищником, а в ожидании осеннего перелета.

В эту минуту гагары плыли в тумане футах в двадцати от каноэ Джона и примерно в десяти — от крохотного зеленого островка, в потайной бухточке которого они провели все лето. Этот островок был одним из многих на озере Генри. Чистая вода, тишина и изобилие мелкой рыбешки постоянно привлекали сюда полярных гагар. Эти птицы с трудом перемещаются по суше, поэтому они строят гнезда на самом берегу, там, где удобнее всего входить в воду и выбираться из нее. Джон всегда с сожалением смотрел на них, когда они, неуклюже переваливаясь, с заметным усилием преодолевали несколько дюймов суши между кромкой воды и гнездом.

Гагары представляли собой великолепный объект для наблюдений. С июля, когда появлялись птенцы, Джон следил, как их оперение постепенно изменялось от младенческого черного к подростковому коричневому, а потом приобретало довольно невзрачный юношеский серый окрас. Однако у них были такие же, как у родителей, остроконечные клювы и лоснящиеся шеи, так что со временем они обещали стать красавцами. А уж родители… Ах, как же они блистательны! Даже сейчас, осенью, когда оперение начинало тускнеть, даже в это утро, окутанные пепельной пеленой тумана, они восхитительны. С четкой черно-белой шахматкой на спинах, с ожерельями из вертикальных белых полосок на черных шеях, с массивными черными головами и характерными конусообразными клювами. И помимо всего прочего, они неизменно приковывали к себе внимание своими круглыми красными глазами. Джон слышал как-то, что такая радужная оболочка позволяет гагарам лучше видеть под водой. Вполне правдоподобно, ведь от их глаз мало что укрывается.

Сейчас птицы тихо плыли по бухточке, глубоко осев на воде. Иногда они поворачивались и изгибали шеи, чтобы почистить перья, или, погружая головы в воду, выискивали добычу. Вот одна из взрослых гагар поджалась и нырнула, и тут же, толкая ее вглубь, заработали мощные перепончатые лапы. Джон знал: птица вынырнет довольно далеко отсюда, набив живот примерно полутора десятками мелких рыбешек.

Внимательно всматриваясь в туман, он, наконец, увидел на поверхности ныряльщика. Его пара не спеша курсировала вдоль берега, но сейчас обе птицы были чем-то взволнованы: слегка приподняв острые клювы, они всматривались сквозь дымку, будто хотели что-то разглядеть вдали. Когда окончательно рассветет, гагары оставят своих детей возле родного острова, а сами старательно разгонятся по поверхности воды и поднимутся в воздух. Сделав один-два круга над озером, чтобы набрать высоту над лесом, птицы отправятся на соседний водоем навестить сородичей. На период размножения гагары уединяются. Эта пара прекрасно справилась со своей задачей, за несколько месяцев обучив едва оперившихся птенцов вести себя осторожно и добывать пищу. Теперь пришло время освежить стайные инстинкты и подготовиться к коллективной зимовке на теплом берегу Атлантики.

Из века в век гагары повторяют этот неизменный ритуал. Инстинкт, обеспечивший их выживание на протяжении многих веков, подсказывал теперь нынешнему поколению птиц, что уже началась вторая половина сентября, потом наступят более холодные октябрьские дни и вечерние заморозки, а в ноябре появится лед. Поскольку гагарам для взлета необходима определенная акватория, им придется покинуть озеро до того, как оно замерзнет. И они улетят. Детство Джон провел на озере, потом, вернувшись сюда взрослым, снова стал наблюдать за птицами, но за все эти годы видел совсем немного зазимовавших тут гагар. Сильно развитый инстинкт редко подводил птиц.

А вот самого Джона инстинкт подводил. И довольно часто. Вот сегодня утром он надел футболку и шорты, словно лето еще не кончилось, и теперь замерз. Иногда Джон как будто забывал, что ему не двадцать лет, а почти сорок. И хотя он не прибавил ни одной лишней унции и находился в прекрасной форме, но организм все равно уже был не тот, что прежде. Напоминала о себе боль в коленях, вокруг глаз появились морщинки, виски поредели, а ноги иногда стыли.

Но как бы ни было холодно, Джон не собирался уходить. Во всяком случае, сейчас. Это ничуть не помогало ему в работе над книгой, но он еще не вполне насладился созерцанием гагар.

Замерев в каноэ, Джон положил весло и засунул руки под мышки, чтобы хоть немного согреть пальцы. Гагары уже привыкли к нему, но он не видел в этом своей заслуги. Если человек соблюдает дистанцию и не нарушает границ, птицы награждают его за это своим присутствием и пением. В минуты необычайной тишины — ночью, на восходе или в такое утро, как нынешнее, когда туман поглощает все звуки на озере, — голоса гагар летят к небесам. Вот и сейчас — аж дух захватывает! — незамысловатая трель вырвалась из самого горла птицы, сквозь слегка приоткрытый трепещущий клюв. Это звучало так прекрасно, таинственно и первозданно, что у Джона дух захватило.

То был сигнал собратьям. Такая песнь означала тревогу. Хорошо еще, что птица взяла низкую ноту. Пока это предупреждение. Однако Джон и не думал игнорировать его. Он осторожно поднял весло, слегка чиркнув деревом о стекловолокно. Вода тихо плеснула по каноэ, когда Джон направил его подальше от птиц. Отъехав от них еще футов на десять, остановился и снова положил весло. Прижимая локти к бедрам, он сжался, чтобы было теплее, и так сидел, смотрел, слушал и ждал.

Вскоре ближайшая гагара вытянула шею вперед и издала долгий, низкий, протяжный звук, немного похожий на плач койота. Но Джон никогда не перепутал бы эти звуки. Гагара кричала примитивнее, а вместе с тем изысканнее.

На сей раз птицы начали диалог. Одна взрослая гагара подзывала к себе другую, находившуюся от нее на значительном расстоянии. Но, даже сблизившись до десяти футов, они продолжали свою беседу, почти не открывая клювов и лишь надувая вытянутые шеи, чтобы обменяться «репликами».

По коже Джона побежали мурашки. Вот для чего он вернулся на озеро. Вот почему, прокляв и покинув Нью-Хэмпшир пятнадцатилетним юнцом, в сорок вернулся сюда. Одни считали, что Джон решился на это ради работы, другие — что ради отца, но истинной причиной его возвращения были птицы. Они символизировали для Джона нечто первозданно-дикое, но простое, откровенное и надежное.

Гагара охотится, чистит перья и продолжает род. Это простое и естественное существование, чуждое притворству, амбициям и жестокости. Эта птица нападает на других лишь тогда, когда ее жизни что-то угрожает. Джон видел во всем этом удивительную гармонию природы.

Вот почему он задержался, хотя и знал, что ему пора. Был понедельник, а к полудню в среду «Лейк ньюс» должна быть в типографии. Как правило, Джон собирал материалы от штатных корреспондентов, представлявших каждый из окрестных городков. Предполагая, что в соответствующих ящиках лежат статьи, обещанные местными «охотниками за информацией» (так он называл их), Джон мысленно готовился к чтению и редактированию, когда под беглый перестук компьютерных клавиш кусочки текста то вырезаются, то вставляются на новые места. Но если б этих статей и не оказалось, он сам обзвонил бы Лейк-Генри и четыре соседних городка, в которых распространялась его газета, собрал информацию по телефону и написал все сам. Если и тогда останется пустое место, его всегда можно будет занять очередным продолжением повести, дописав немного больше.

«Это еще не книга, — говорил себе Джон. — Книга должна быть самобытной». Его блокноты полны разных идей, папки распухли от анекдотов, собранных после возвращения в город, но ничто не могло заставить Джона поторопиться. Во всяком случае, когда речь шла о книге. Он спешил, если дело касалось «Лейк ньюс», да и то лишь между полуднем вторника и полуднем среды. Джон вообще любил оставлять все на последний момент. Так ему лучше писалось. Он обожал суматоху, царившую в бостонской редакции в те часы, когда в ней кипела бурная деятельность, и было шумно, и получал некое извращенное удовольствие, заставляя нервничать главного редактора.

Впрочем, теперь Джон сам был главным редактором. Равно как и выпускающим, а заодно фотографом, журналистом и ответственным секретарем. Да уж, «Лейк ньюс» — не «Бостон пост». Ни малейшего сходства. И это порой беспокоило Джона.

Однако не сейчас.

Весло все еще лежало, а гагары продолжали перекликаться. Потом наступила пауза, и Джон попытался воспроизвести их крик. Одна из птиц что-то ответила ему, и на какое-то мимолетное, пьянящее мгновение Джон ощутил себя частью пернатого семейства. В следующий миг, когда птичий дуэт возобновился, он снова был исключен из ансамбля, как чужак. Все правильно — разделение видов.

Внезапно Джон осознал, что ему уже не холодно. Туман рассеивался под лучами восходящего солнца. Когда сквозь дымку проглянули первые голубые лоскуты, Джон понял, что уже около девяти. Распрямив ноги и расслабив, наконец, спину, он положил локти на планширы, повернул лицо к солнцу, закрыл глаза, умиротворенно вздохнул и прислушался к тишине, к воде и к гагарам.