В самую последнюю секунду, уже толкнув его, она сообразила, что какой-то человек отошел от парапета и тоже рассматривает пути, серый песок из недр земли и светло-желтый — нарочно сюда привезенный, — рассматривает огромную растрепанную тучу, оторвавшуюся от небосклона, и тут с почти ясного неба закапал дождик. Человек вперился в Изабель взглядом, ничуть не испугавшись, она пробормотала то ли извинение, то ли приветствие, и ей показалось, будто этого человека она уже встречала. Лицо бледное, под грязноватой курткой, несмотря на холод, только майка, заношенная и застиранная, да и сам он какой-то запущенный, но зато взгляд такой острый, что она застыла на месте. Выбросила руку вперед, собираясь защищаться, но он только рассмеялся, схватил на лету ее руку — легкую, как у ребенка, — и отвел в сторону. Изабель испугалась, что он ударит, светлые голубые глаза смотрели на нее решительно и твердо, будто с наслаждением от ее страха, но тут он вдруг наклонился, гибким движением подался назад и исчез из ее поля зрения. Она еще слышала его шаги, ожидала удара, нападения сзади, но ничего не было, ничего, кроме тишины, кроме беззвучия, пока не проехала машина. Когда Изабель обернулась, того человека уже не было видно, а когда напряжение постепенно спало, ей почудилось, будто это страшный сон наяву, перекрывший привычную ей обстановку, саму ее жизнь, все никак не готовую к верным и прочным взаимосвязям и упорно распадавшуюся на куски. Человек как сквозь землю провалился, она даже глянула вниз, точно он мог повиснуть где-нибудь там, в пролете моста. Ни следа, конечно, — ни следа, и машина давно исчезла из виду.
Изабель поспешила дальше, к следующему мосту, по которому, словно на картинке из детской книжки, со всей наглядностью ехала электричка. Запыхавшись, Изабель пробежала мимо церкви Апостола Павла и, наконец, оказалась на Вартбургштрассе. Солидные дома эпохи грюндерства теснились друг к другу, никаких повреждений, будто войны и не было, но до чего ж нелепые у них фасады. Свет уличных фонарей смешивался со светом убывающего дня, во все горло распевал дрозд, Изабель даже заметила черное округлое пятно на ветке сухого деревца. А вот и второй, нахохлившись, уселся на карнизе и распевает вовсю, будто хочет победить в соревновании.
Отсюда должен быть виден грузовик из мебельного. И вдруг Изабель стало неловко подниматься одной в квартиру, она нащупала ключ в кармане куртки, нащупала и дырочку в подкладке. Пустынной была улица, только стукнуло где-то окно, какая-то машина выползла из гаража и уехала, а на дальнем конце улицы, возле перекрестка, стоял под моросью дождя мужчина, запрокинув голову. «Андраш», — подумала было она. Как он прощался с ней на работе: «Что ж, ты уже уходишь…» — и улыбнулся ей любезно и печально. Но это оказался Якоб. Золотистые волосы блеснули, когда он обернулся и увидел ее.
Потом они лежали вместе на матраце, прикрывшись торопливо скинутой одеждой, и мерзли до тех пор, пока Якоб не взглянул на часы и не вскочил. Поцеловал ее, поспешно оделся, пошел, у двери обернулся еще раз, последний раз взглянув на нее. Она показалась ему маленькой, гладенькой, совсем юной.
Он сразу поймал такси, стал подгонять водителя, чтобы не опоздать к назначенному времени, и тот проехал на желтый. Дождь усиливался.
12
Он увидел, что Бен в клетчатой рубашке, зеленой с синим, бежит вниз по склону. «Как толстый мальчик, — подумал Джим, — руками загребает, размахивает, орет!» Вот сценка, отлично поставлено. Летний день, жара, легкий ветерок в кронах деревьев, на поляне корзины для пикника, как раньше. Только это Бен, а не какой-то ребенок, и он действительно растолстел и несется, несется, будто за ним погоня. Вот он под воздушным змеем, тот заштопорил, готовится к падению как к прыжку, а мальчик с веревкой побежал по склону вверх, где стоят полукругом три могучих дуба с раскидистыми, кряжистыми ветвями. «Чего психуешь? — сказал тогда Элберт. — Ну, подкатил он к ней, ну, таблетки принес». Ну, подкатил, ну, таблетки — Мэй, его подружке, которая лежала на полу в крови! «И не воняй, Бен вызвал «скорую», а что оставалось? Кто ее измолотил, ты или Бен?» На это Джиму нечего было сказать, ведь Мэй лежала в крови на полу, возле софы, телефон все еще в руке, Джим точно помнил, что сам был в кухне и пил пиво. И это всё.
Вот Бен добежал до дорожки и нервно осмотрелся, а воздушный змей запутался в ветвях среднего дуба. «Будто на него засада, — хмыкнул Джим. И пробормотал: — Жирдяй, сейчас получишь». Веял легкий ветерок, и изгороди увиты розами, так думалось Джиму, полны жужжанья и чириканья, как тот сад вдали от Лондона, его ограда, розочки и дрозды, и Мэй это нравилось, они про это говорили, про дом и сад, были такие мысли, и холм, и садовые розы. Закроешь глаза, и сад перед тобой. Но потом Бен вызвал «скорую», и Мэй исчезла.
«Ушла в подполье, сгинула в небытие, — насмешничал Элберт, — видишь, до чего ты ей нужен: ни звонка, ни привета». А Бен, по его словам, не знал, в какую больницу. Скоро уже пять месяцев, как Мэй пропала, но Джим все ждал, туда-сюда крутил головой, искал, всякий миг ждал ее возвращения, ее голоса.
Вот он Бен, весь в поту, мрачно смотрит на Джима, а Джим устал, он все время чувствовал усталость после этих пяти месяцев, будто ожидание было последней ниточкой, связывавшей его с жизнью. «Мэй тоже устала, — пришло ему в голову, — может, теперь она счастлива». Он скривился, когда Бен что-то забормотал, по-прежнему обливаясь потом, он не стал слушать и только решительно, требовательно протянул руку, прямо посреди дороги. Они вместе дошли до пруда, до таблички, запрещавшей идти дальше, остановились в тени, откуда сквозь густую зелень видно было людей — то мелькнут, то исчезнут, и Бен в пластиковом мешке передал Джиму все, что велел Элберт: сверху журналы и сладости, внизу маленький пакетик, «давай по-простому, проще — оно лучше», а еще записочку с адресом нового офиса в Брикстоне, где он ждет Джима.
Деньги лежали у Джима в кармане, конверт со смехотворно маленькой суммой, с двадцатью фунтами по одной банкноте, Бен беспокойно топтался на месте, а Джим ухмылялся. Нелепо дурить Элберта, на Бена-то он просто наорет, но вот если Джим не объявится, добра не жди. Джим взял мешок, сунул Бену конверт и рванул прочь. Нелепо, не стоит таких усилий, хотя забавно слышать за спиной пыхтенье Бена — возмущенного, униженного, вот и пусть жирдяй догоняет, ишь раскраснелся. Джим обернулся еще раз, махнул рукой и легко побежал дальше, полный ненависти.
Крупных неприятностей Элберт не устроит, все — таки Джим надежный партнер, один из немногих с тех пор, как все разбежались, с тех пор, как с Кингс — Кросс их прогнали экскаваторы, грузовики и инженеры-строители, о чем Элберт сокрушался так, будто Кингс-Кросс — гостиная его родной бабушки, а сам он давно не имеет точек в Клэпеме и Холлоуэе, в Брикстоне и Кэмдене. Пыхтенья Бена уже не было слышно, и Джим заметил, обернувшись, что тот ищет, где укрыться, хотя красное лицо выдает его даже издалека. Зато сам он может сойти за бегуна, который покидает парк, легкой трусцой через дорогу, мимо белых невысоких домов, якобы построенных лучше, чем коробки шестидесятых-семидесятых. Такси перекрыло проезд, машины загудели, один водитель высунул голову из окошка и выругался так смачно, что Джим рассмеялся. Квартира у него отличная, и Бену знать о ней незачем. Джим все равно оторвется от него во дворах, там, где теперь строят спорт-клубы и ресторан, но Джим-то знает все забегаловки, все мастерские, вон кто-то открыл печатный центр, так Джим и продал там недели две назад три пакетика, которые выхватил из рук того ошарашенного типа на рынке Кэмден — Лок.
Вот улочка, дугой ведущая почти до станции «Кентиш-Таун», где маленькую площадь непонятно зачем перекрывает стеклянный купол на зеленых металлических опорах, как будто тут собирались устроить крошечный рыночный павильон. Но на скамейках сидят только бомжи, в руке банка пива или сидра, бойко заговаривают с прохожими, со школьниками в зеленых и черных курточках, в клетчатых юбочках или понуро тащатся к входу в метро клянчить билеты. Омерзительная компания, среди них одна женщина в долгополом летнем плаще, улыбнулась ему, и он осклабился в ответ, рысцой пробежал вверх по Лейтон-роуд, нырнул налево в проулок и еще раз осмотрелся. Бен отстал. Жирная свинья. И не только из-за Мэй. Хватит с него Бена, Элберта и всех остальных. Хватит с него полицейских, шьются кругом, будто они-то и помешают взлететь на воздух домам, людям, частям тел, оторванным ногам, хватит с него, что жизнь застыла на месте. Хватит с него подростков, которые приезжают на поезде невесть откуда за наркотой, жадные и испорченные, хватит девчонок, которые выпрашивают на выпивку, хоть на глоток, а потом куда-то пропадают или торчат в подворотнях, съежившиеся, изгаженные. Он боялся найти Мэй там, где она и была, пока ее не подобрал Элберт. Один, без Мэй, он из Лондона ни ногой. Но покоя ему тоже хочется. Что-то вспыхивало в его мозгу, вспыхивало снова и снова, и тогда проваливались целые часы или дни, но оставался белый ослепительный свет: только бы ее найти, только бы найти Мэй.
13
Капли дождя сливались в длинные ленты, ленты набухали, образовывая изгибы и плотные узлы, лопались и разбегались в стороны тонкими быстрыми змейками, чьи жала казались ядовитыми, но не по правде, ведь далеко им не отползти, их заглатывает более широкий и медленный поток. Лишь некоторым удается уйти, и они стучат по перекладине оконной рамы, по замазке, серой или почти черной, пористой. А что с ними бывает потом, Саре не видно, даже если прижаться щекой к стеклу и посмотреть вниз. Прожорливые, широкие, с палец толщиной, ручейки сбегают по стеклу — кто быстрее, и с неба одна за другой летят капли дождя, расшибаются оземь, стекаются в лужи, и их навеки проглатывает клокочущий водосток. В блеске некоторых крупных капель, когда они шлепаются о стекло и на миг словно замирают от удивления, что-то виднеется — мелкое ли насекомое с просвечивающими крылышками, частичка ли копоти, песчинка ли, пылинка. Поблестит, поблестит одно мгновение, и вот, уже петляя, крутясь волчком, срывается вниз или плавно скользит и, может, еще чуть задержится, покажется во всей своей стылой прозрачности — что-то крошечное, унесенное оттуда, куда уже не вернуться.
Иногда к стеклу лепились и штучки покрупнее: прелый после долгой зимы рваный лист с тонкими прожилками, или клочок бумаги, или лоскуток, еще не пропитавшийся водой и не способный сопротивляться ветру. И слизни, тягучие, темноватые, как сопли из носа после долгой поездки на метро. Слизни прилеплялись к стеклу, как жуки, и Сара сначала искала их по всему окну, а уж потом начинала разглядывать мокрую от дождя улицу. Жаль, не работает будильник на каминной полке, не движутся стрелки, а ведь Дэйв обещал принести новую батарейку, батарейку или даже другие часы для нее одной. В дождливую погоду трудно понять, утро сейчас или день и как движется время.
Человек с тачкой в дождь появлялся редко. Оттого, думала Сара, что он не может звонить в колокольчик, высоко-высоко его поднимая и раскачивая, ведь капли дождя мешают язычку, а без колокольчика никто и не узнает, что он тут, на улице, стоит перед дверью и ждет, не пригласят ли его зайти. Как думала Сара, этого человека зовут в дом потому, что он приносит счастье, и если он что-то забирает — это добрый знак, ведь у всех есть лишние, ненужные вещи. Однажды его позвали в соседний дом, и тачка оказалась нагружена доверху, так что он уходил по улице медленно-медленно, с трудом удерживая равновесие. Но обычно тачка была пуста или в ней валялся какой-то хлам. Сара удивилась, когда теперь этот человек возник на улице под дождем и помахал рукой, махнул рукой в никуда. А вдруг он машет Саре, заметив ее в окне? Она нагнулась, стукнувшись головой о батарею, уперлась обеими ладонями в ковер, затем осторожно выпрямилась. Мимо проехала машина, в дождь машины шумят сильнее, на мокрой дороге колеса заглушают шум мотора, машина прорычала, прошуршала, обогнула человека с тачкой. Сара выглянула на улицу. Человек стоял прямо перед домом, махнул снова, что-то зажав в свободной руке, только не колокольчик, другое. Сара залезла на подоконник, встала на цыпочки. Он знаком позвал ее выйти, отпустил вторую ручку тачки и указал на то, что держал высоко в другой руке, и тут Сара поняла. Вцепилась пальцами в деревянный растрескавшийся подоконник, щепка впилась ей в кожу. Человек стоял, не двигаясь, лица различить не удавалось, ведь дождь не прекратился; он оставил тачку на дороге и пошел по тротуару к низкой чугунной ограде, лицо растянулось в широкой улыбке, он опять махнул рукой, а рот открыт, и Сара на миг испугалась, что он подойдет еще ближе. Их взгляды встретились. Она рукой потрогала веко — распухло и болит, ей опять стало плохо, как вчера вечером, и перед глазами поплыли полосы — вытянутые ровные полосы, каких она прежде не видала, будто прорезанные в стекле, чтобы быстрее стекали струи дождя, смывая слизней, параллельные линии, о каких она ничего не знала, потому что не ходила в школу. А потом вдруг окно стало выглядеть как обычно, и капли дождя, шлепнувшись о стекло, стали разбегаться тонкими змейками и сливаться с другими.
— Эй, девочка! — крикнул он Саре.
Так крикнул, будто обратился по имени, и ей вдруг показалось, что его послал Дэйв оттуда, где жил тайком, из того места, о котором упоминал только шепотом, прижав палец к губам и со смешинкой в глазах, ведь однажды он возьмет Сару с собой, но пока это тайна. Однако вот стоит человек и, отвратительно ухмыльнувшись, цепляет куклу на острие чугунной ограды, словно забивает кол между ее грязно-белыми ногами, высунутыми из-под зеленого платья, торчащими в разные стороны, и все беззвучно: часы, и время, и дождь.
Позже дождь прекратился, вода с бульканьем исчезла в водостоке под почтовым ящиком, асфальт посветлел, а небо, хотя черные облака уплыли вдаль, оставалось темным, с зеленой опушкой по краю, как на зеленой подкладке. Дэйв показывал ей такую подкладку, приносил лоскуток ткани для плаща — так он сказал, — для плаща, в котором заберет ее туда, где в ожидании Сары играют принцессы и где они никогда не расстанутся. Плащ будет его охранять. «Возьми лоскуток и поцелуй, вот так — на счастье».
Еще позже у калитки появилась Полли и замяукала, желтыми глазами пристально глядя на Сару, которая шла к ней медленно-медленно: ноги затекли от долгого стояния на подоконнике. «Давай, котеночек, открой ей, — сказал бы Дэйв, — выйди на улицу и позови, ведь дверь террасы заперта, а пока Полли идет, ты добеги до ограды и возьми свою куклу, это совсем близко, и все втроем заходите внутрь. Втроем. Полли гуляла два дня, а Долли ты ищешь уже неделю, правда?»
Внизу кукла разорвалась, желтый наполнитель вылез наружу, зеленые руки висели плетьми, будто вывернутые, но лицо в порядке, и запах тоже, хотя она промокла и пахла, как Полли, когда являлась домой из-под дождя. «Видишь, — шепнул Дэйв, — вещи часто теряются, но самые главные из них обязательно вернутся, когда-нибудь ты их найдешь».
14
Они никуда не поехали, остались в Берлине и выезжали за город, когда у Якоба было время. Еще Якоб купил машину — «гольф», который отдаст Гансу, отправляясь в Лондон, а пока он катал Изабель куда-нибудь в Штехлин, на Мюггельзе. Однажды в жаркий день, когда они гуляли по Павлиньему острову, началась гроза, и они крепко прижимались друг к другу, дожидаясь, пока утихнут дождь и ветер. Еще побывали в зоопарке, постояли перед вольерами, не читая табличек и просто разглядывая зверей, недвижно лежавших на солнышке и, похоже, довольных жизнью. Сходили в ратушу района Шёнеберг, подали заявление: в августе они поженятся.
Дни стояли долгие, Якоб возвращался домой засветло, и они ужинали на балконе, на узком своем балконе, или в столовой, где стояли только стол и несколько стульев, потому что по-настоящему обставлять квартиру не было ни времени, ни охоты. Изабель готовила плохо, Якоб каждый раз удивлялся. И однажды он предложил поужинать вместе с Гансом. Ей нравился Ганс, пригласили и Андраша, еще пришли Алекса с Кларой, собрались поздно, на столе сплошь бутылки, Ганс начал печь блины около полуночи, а разошлись на рассвете. С тех пор Ганс стал у них частым гостем, иногда приводил с собой друзей, или они встречались в давно знакомых пивнушках и барах, в «Макабаре» или «Вюргенгеле». Якоб присоединялся позже и уходил обычно раньше остальных. Он подарил Изабель белую легкую курточку и почти прозрачную майку ядовито-зеленого цвета, она ходила в шортиках, стояла жара. «Никогда я не видела ее такой счастливой», — поделилась Алекса с Якобом, а Изабель рассмеялась, случайно это услышав. На фоне грозящего экономического кризиса ее бюро процветало, из «Юниверсал мьюзик» звонили каждую неделю, то новый журнал закажет оригинал-макет, то детское издательство — иллюстрации. Зимой они переедут в Лондон, и Изабель говорила, что там будет работать по-прежнему. До обеда она иногда оставалась дома, сидела в жару на балконе, отправляла эскизы по электронной почте в бюро или заказчикам; Якоб купил ей большой чертежный стол. Иногда спускалась на улицу, к детскому центру за углом, смотрела, как детишки выбегают из дверей, разрисовывают тротуары, а около четырех уходят за руку с родителями или сами разъезжаются на велосипедах, ранец за спиной, только одна маленькая девочка всегда задерживается: не умеет быстро бегать и прячется в подъезде, пока не уйдут остальные.
Они не хотели устраивать большую свадьбу, думали просто отметить в ратуше со свидетелями — Гинкой и Гансом, но даже Алекса возмутилась, поэтому вечеринка, то есть пикник в парке, все-таки состоится. «Только без родителей», — сказала Изабель и поехала в Гейдельберг сообщить им новость.
Дом, серая картонка из-под обуви, был почти сплошь покрыт вьюнком и выглядел вполне уютно. Только такси остановилось, как мать выбежала ей навстречу, с побледневшим лицом, резко обняла.
— Мама, я просто выхожу замуж! — с ходу заявила Изабель, и мать рассмеялась. Смех прозвучал так, будто разорвался кусок ткани.
Серый каменный пол блестел, гостиная, где прежде стоял рояль, казалась пустой, как тогда, когда мать молча лежала в своей комнате, а няня Мимзель пыталась леденцами и шуточками высушить слезы Изабель, испуганно и тихо сидевшей на корточках там, где прежде стоял рояль, и когда Мимзель как ангел мести встала в дверях у своей хозяйки и ругалась почем зря.
— У вас найдется пиво? — спросила Изабель.