Вечером он вышел на улицу, потому что почувствовал голод. Добрался до китайской забегаловки. Старик сидел за зеленым столиком, локтем почти касаясь экрана включенного телевизора, и хлебал с причмокиванием свой супчик, а в кухне две молодые женщины начищали кастрюли. Позади прилавка двое мужчин с чем-то возились, чесали языками и внимания не обращали на Джима. Вошли двое чернокожих, взглянули на него и зашептались. Джим рассмеялся и заказал блинчик с овощами. На вкус он оказался горьким.
Оказавшись наконец за дверью, он заметил на противоположном тротуаре ту девушку. Она смотрела куда-то в его сторону, но было слишком темно, и лица он не разглядел. Что-то промычал, как песенку запел, и она опять посмотрела в его сторону, однако быстро пошла дальше, а свистеть Джим не умел.
24
Итак, все волнения позади. С улиц исчезли демонстранты, из газетных заголовков война. Химическое оружие исчезло из пустыни, если таковое вообще там имелось. Но война, уйдя в прошлое, все еще продолжалась. Саддам Хусейн, если верить слухам, оказывался то пленным, то мертвым, то неуловимым. Один раз привезли не то, другой раз привезли не все, поэтому машина, которая доставляла товары от фирмы «Хейс и Финч — церковные принадлежности», в третий раз проехала по улице Леди Маргарет. Изабель показалось, что она учуяла запах воска, когда дверь в доме напротив отворилась и туда внесли темные коробки, каждая с огромной свечой на крышке. Вот, оказывается, где живет пастор. По Би-би-си некоторое время еще звучали такие названия, как Басра и Назария, еще упоминалось сопротивление местных жителей, а потом лексика сменилась.
Раздался телефонный звонок, но Изабель не взяла трубку. Сначала прослушала свою запись на автоответчике, потом бодрый голос Элистера:
— Твой муж торчит у Бентхэма в кабинете, и это вроде бы надолго. Так, может, мы сами куда-нибудь сходим?
Впервые Изабель не была уверена, что ей хочется строить планы. Кажется, все ее желания исполнялись, но чего-то ей не хватало. Приезжала Алекса на четыре дня, ночевала у нее в кабинете, вместе они пили чай и ходили по музеям, Изабель особенно понравились картины Ватто в Коллекции Уоллеса, музыканты, неизвестно отчего веселые, фигурки людей, замерших в ожидании чего? В последнее утро Изабель посадила Алексу в автобус до аэропорта, вернулась домой, собрала белье и запустила стиральную машину. Дни шли, один в один. Якоб больше не спрашивал, не скучно ли ей, не одиноко ли. Она показала ему свои иллюстрации к детской книжке, правда, книжка неудачная, а может, она просто не для девочек, как и ее собственные картинки. Ей нравилось, когда Якоб стоял за спиной, возле ее стула, внимательно разглядывали хвалил рисунки. Он попросил ее раздеться поскорее, хотя занавески не задернуты, а сам он, в костюме, встал перед нею во весь рост, уверенно взял за руку и повел наверх, в спальню, ей нравилось с ним спать, хотя возбуждалась она не сильно.
Когда они ужинали дома, правда такое случалось не очень часто, Якоб рассказывал ей про события в конторе, уже известные ей от Элистера; к тому же Якоб был не очень приметлив. Однажды они поссорились, потому что Якоб разбил большую тарелку, доставшуюся от тети Фини, белую тарелку с розами по краю, большую плоскую тарелку. Склеивай, не склеивай, а она разбита, и Изабель сказала: к несчастью. Якоб удивился, решил, что она произнесла это не всерьез, но Изабель действительно рассердилась из-за его неосторожности.
Однажды утром Изабель зашла в кафе, и с нею заговорил молодой человек, который уже не раз попадался ей на улице Леди Маргарет. Джим. Красивый, младше нее, лицо узкое, рот четко очерченный, жесткий. Не спросив разрешения, присел за ее столик: «Хочу просто спросить, как тебя зовут. На случай, если мы еще встретимся». Сказал и сразу ушел.
Она отправила Петеру эскиз проспекта для частной музыкальной школы. «Ты беременна? — тут же переспросил он по электронной почте. — Работаешь исключительно для детей». От Андраша никаких известий уже несколько дней.
Она дорисовала красную юбку девочке с длинными локонами, и тут соседи опять зашумели, чем — то ударили в стену, взволнованный голос зазвучал громче. Но пока она выводила тушью зеленые чулочки, наступила полная тишина. Над крышей дома напротив курился легкий дымок, и ей почудился из-за стены жалобный плач. Изабель аккуратно отложила в сторону перо, выпрямилась. Встать она не решалась, опасаясь вмешаться в ход событий, идущих своим чередом. Было тихо. Только дверь хлопнула от сквозняка, гулявшего по квартире даже при закрытых окнах.
Три дня спустя на пути к Хэмпстед-Хит она снова встретила Джима. Тот стоял у старой пожарной каланчи, где теперь дискотека, и отчитывал какого-то мальчишку, на вид попрошайку. Не спрашивая, куда она направляется, Джим пошел рядом. Белая рубашка, джинсы. Купил в киоске бутылку кока-колы. В парке он привел ее к рощице возле пруда, взял у нее куртку, расстелил на скамейке. Его манера расспрашивать показалась ей грубоватой, даже грубой. Дал отпить из бутылки, глотнул сам. Сидели близко друг к другу, его лицо совсем рядом, ресницы длинные, и знает, что красив. «Как на рекламе сигарет», — мелькнуло у нее в голове. Вдруг он вскочил, схватил ее за руку и потащил к кустам на берегу, раздвинул веточки с молодыми, нежными еще листочками и показал на трех теток лет пятидесяти, которые нагишом пробовали зайти в холодную воду, хихикали, толстыми ручищами прикрывали дряблые груди, наклонялись, отклячив задницы. С улыбкой он наблюдал за Изабель, а та не могла поднять глаз. Чувствовала его испытующий взгляд. На миг испугалась, что он скомандует ей тоже раздеться. Это было волнующе и страшно. Она невольно отступила назад и споткнулась, а он рассмеялся и вдруг пошел обратно, напевая, не взяв ни куртку, ни бутылку, руки в карманах. Потом подождал ее, а она с курткой, с бутылкой в руках чувствовала только стыд. Он стоял в полутени с отсутствующим видом, будто Изабель — никто, ничто, пятно света. И в глазах у него холод. Споткнулась: дорожка неровная, толстые корни, выбоины.
Знала, что не уговорит его остаться, и он действительно ушел, ни разу не обернувшись. Выйдя из рощицы на поляну, она увидела его вдалеке, в низине на краю парка. Толпа школьников расступилась, освобождая ему путь, только один мальчишка с ним заговорил, и Джим повел мальчишку за собой — долговязого, неловкого, с мятым свитером в руках. Оставил ее на произвол судьбы. Бутылку колы она выкинула в мусорный ящик. Но его запах! Запах не выветрился, его не уничтожишь, не забудешь.
Дома она села за компьютер сканировать свои рисунки. Две сестренки мчатся на рынок, покупают цветные леденцы для девочки, которая убежала из дому и живет теперь на барже, на реке Шпре, у капитана, и в конце концов тот женится на матери этой девочки. Но пока что девочка в сумерках стоит на палубе под бельевой веревкой, кухонные полотенца полощутся на ветру, а она с нетерпением ждет, когда на мосту появятся новые ее подружки.
Позвонил Якоб с сообщением, что задерживается. Позвонил Петер с вопросом о счете за оформление книги. Алекса не звонила. Андраш написал короткий мейл по делу: он тоже не знает, куда подевался счет. За окном сорока — посидела, посидела, взлетела. За стеной крик, мужской голос. Ругается, наверное, на жену или сына.
Когда стало смеркаться, она решила не ждать Якоба, а поехать в центр. Пошла по улице, свернула влево, небо светилось тусклым оранжевым светом, каминные трубы — три, четыре? — рвались в небо над крышами домов, из пиццерии всем классом вывалились школьники, девчонки хихикали и размахивали голыми руками, Изабель прошла за ними несколько шагов и увидела, как одна отстала, поцеловалась с мальчиком, явно старшим, и как он требовательно толкнул коленом ее сдвинутые ноги. Домой не хотелось, и Изабель пошла вниз по Оксфорд-стрит, в каком-то магазинчике увидела красные кожаные сапожки, точнее — светло-вишневые, купила. Однако этот вечер, как и будущие, ее не радовал.
Сапожки стояли в прихожей, вишнево-красные, а Изабель по-прежнему топала в кроссовках, какое разочарование, едва не дошло до ссоры с Якобом, которой «удалось избежать только оттого, что не было повода», — так думала Изабель, и оба они обрадовались предложению Энтони пойти завтра на «Короля Лира» в театр, временно переехавший в другое помещение, но оттого не менее знаменитый, и голос Энтони звучал восторженно, и вот он — Лондон, и вот она — жизнь вообще, и воодушевлению нет предела, и Изабель с безмерным восторгом бросилась ему на шею у входа, увидев, как он машет рукой с билетом.
Однако вид зрительного зала, где стулья теснились друг к другу на одной половине, оставляя свободным все пространство перед сценой, показался ей странным. Якоб явился с опозданием, сел на свое место, бегло чмокнул ее в щеку, прижавшись плечом к ее плечу. «Я половины не понимаю», — прошептал он чуть погодя и нащупал ее руку, а она, выпрямившись, оглядывалась по сторонам в надежде прочитать по лицам то, чего сама не сумела разобрать: отчего же катастрофа неизбежна? Убийство за убийством, боль пронзительна, невыносима. «Шут лучше всех», — шепнул Элистер, и тут пошел монолог Лира, его мольба, его рыдания: «А ты не дышишь! Отчего? И отчего ушла от нас навеки?» Еще через две строчки рухнули стены, сначала беззвучно, как на немом экране, а потом вдруг со страшным грохотом, разлетевшись на куски ровно там, где могли бы быть первые зрительские ряды, раскрошившись, подняв пыль и создав картину разрушения, за которой последовала мучительная пауза и звонко, тонко зазвучал голос мертвого короля: «Навеки! Навеки».
Голос был еще слышен, когда она вскочила, чтобы опередить остальных, и столкнулась на выходе с шутом, малорослым парнишкой с озлобленным взглядом, который следовал за ней, пока она прорывалась на улицу, и бормотал, бормотал неведомо что, стоя вплотную к ней, а она хотела пройти вперед, но не решалась. Проклятье! Остальные в прекрасном настроении покидали театр, все втроем, трое рослых мужчин, и только Элистер заметил шута и оценил положение, насмешливо выкрикнув Изабель: «Ага, вот он, еще один поклонник!»
Они завалились в арабское кафе, а когда решили наконец по домам, выяснилось, что последний поезд ушел, на станции опустили решетки и только мод навесом у входа в метро еще стоят какие-то люди, то ли опоздавшие, то ли гуляки. Остановку ночного автобуса перенесли, и никто не знал, куда именно. Элистер предложил пойти в сторону Юзмденп, и улица была пуста, как за оцеплением, и слабый свет фонарей, и Изабель слышались голос Лира и бормотание шута. Она обогнала остальных и увидела, как на противоположной стороне от дома и лесах отделились какие-то фигуры, пятеро мужчин, перешли дорогу, и вот она — остановка автобуса, временная, на узком тротуаре, где места едва хватит для одного, но там встали все пятеро и пялятся на нее, лица белые — куртки темные, двое прислонились к ограде и не посторонились, так что Изабель пришлось шагнуть на мостовую, и она пошла дальше, не оглядываясь.
Якоб шел последним, и кто-то ухватил его за полу плаща и развернул, молча, беззвучно, так что послышался только сдавленный его возглас. У троих были ножи. Показали их спокойно, без угроз, схватили Энтони и Элистера. Двое держали Якоба, и все они встали полукругом, а в центре Изабель, и за спиной у нее стена. Как глупо размышлять, что это за стена, протянувшаяся на всю улицу, и почему в ней нет калиток. Один из этих пятерых подошел к ней совсем близко, она почуяла его дыхание и запах пота, ощутила тепло его тела. Спокоен, совершенно спокоен, и уверенность ему придает смертельный ужас его ошеломленных спутников. Даже Элистер проглотил язык, и Изабель мельком подумала, что это все смешно. Нападение, лично для нее гораздо менее страшное, чем пьеса Шекспира и возглас: «Навеки!»
— Ну, крошка, как ты? Кто из этих придурков твой?
Изабель посмотрела ему прямо в глаза, вспомнила все последние дни, всю их бесцельность, пристально взглянула снова, надеясь хоть что-то в нем найти, понять. Якоб вдруг упал, как подкошенный. А она рассмеялась, рассмеялась и протянула руки к этому человеку. «Как дитя», — говорил Элистер позже, удивляясь и качая головой. Не верил, что она заметила сразу полицейский автомобиль, выруливший из-за угла. Ведь темно, ближайший фонарь в отдалении, дома напротив все в лесах, окна забиты досками, хотя автомобильные фары видны, конечно. Да, она их увидела. Как дитя протянула к нему руки, коснулась ушей, дотронулась до мочек, погладила их пальцами, приблизила лицо, будто хотела его поцеловать. И кроме нее, никто не заметил, что полицейский автомобиль уже на расстоянии восьми-десяти метров, водитель опустил оконное стекло и выглянул. Изабель опять рассмеялась, изо всех сил оттолкнула этого человека и понеслась к полицейским, размахивая руками, отчаянно жестикулируя, вдруг перепугавшись насмерть.
Яркий свет залил площадку, парни вмиг бросили своих нлепникон и побежали через улицу, скрылись на стройплощадке, воспользовавшись заминкой: полицейские расспрашивали Изабель, не ранена ли она. Затем автомобиль двинулся вслед тем пятерым, а эти трое с перевернутыми лицами растирали запястья. Изабель отступила на полшага, когда Якоб приблизился к ней с виноватым, смущенным выражением лица, и безучастно наблюдала, как Энтони побежал вслед за полицейскими, а Элистер вытащил из сумки мобильник и приложил к уху, ожидая соединения. Они постояли одни, потом вернулся Энтони.
Стена мощная, выкрашенная красной краской, подмигивают огоньки башни и крана над крышей вокзала Сент-Панкрас за нею. Только теперь Изабель заметила, что на мрачных развалюхах до сих пор сохранились вывески тут кафе, там небольшой отель, игровой салон, брошенные несколько десятилетий назад, а то и раньше; окна если не забиты, то разбиты, тротуары в рытвинах. Элистеру удалось вызвать такси, и теперь они спорили с Якобом, стоит ли дожидаться полиции.
— Рехнулся, что ли? На твою жену напали, а ты даже заявления не напишешь?
Подъехало такси. Все трое подавлены и сконфужены, Изабель сосредоточенна. Как разобраться, что же произошло в эту минуту, отчего нарушился привычный ход вещей? Они ехали в северную часть города, Энтони назвал шоферу адрес клуба и упорно повторял, что сам виноват, ведь это он пригласил их в театр. Ни у кого не спросив, заказал всем виски и расплатился, потащил Изабель танцевать. И они танцевали. Энтони и Изабель, Элистер и Изабель. Только Якоб не решился выйти на танцпол, сидел, выпрямившись, на барном табурете и вскочил, когда тот вдруг треснул под ним и начал складываться. А она, Изабель, танцует.
Она пыталась восстановить в памяти лицо того человека, глаза на расстоянии ладони от ее лица, сравнивала его с Джимом, напилась и разгулялась. Элистер спросил, было ли ей страшно, а она ответила — нет, нет.
Все это стало каким-то нереальным, — призналась Изабель, хотя прошло всего часа два, не больше. А утром покажется полным абсурдом. Такие сюжеты уже через день превращаются в забавные истории, и вот бы рассказать эту историю Андрашу, жаль, что они созваниваются так редко.
На другой день она позвонила-таки в бюро, и трубку взяла Соня, потому она и доложила все Соне, а та только спросила, как вел себя Якоб, но тут рассказывать было почти нечего. Утром он, все еще расстроенный, дождался ее пробуждения. И твердил, как ненавидит насилие, как он ненавидит насилие, и действовал ей на нервы, хотя теперь она об этом жалеет. Спрашивала себя, слышит ли Якоб, замечает ли соседей, неужели никогда не замечал? Или нарочно не замечал оттого, что ненавидит насилие, не желая допускать в свой мир все, к чему чувствует отвращение? Не здесь ли трещинка, открывшая путь волнениям, разочарованию?