Снова холодный порыв ветра, вошла какая-то пара. «Туристы», — догадался Джим, их появление усмирило его гнев. Он по-прежнему стоял у стола, неловко подняв руки, и руки оцепенели, словно застыли в невидимом льду или на морозном воздухе. Туристы, коротко глянув на двоих мужчин, уселись за стол, тут же прибежал младший мальчик, встал возле Джима, повернулся к нему лицом, задрал голову и потянул за правую руку, спасая ее из ледяной тюрьмы, держа в маленьких своих ладошках и, наверное, пытаясь согреть. Потом он отбросил ее, как кидают мячик, чтобы тот запрыгал по полу, или выпускают птичку, рвущуюся улететь. Глядя на него, Джим пришел в себя, смущенно улыбнулся, сел и принялся за еду, а Хисхам в это время ловко снимал с шампура последние кусочки мяса.
Неспешно двигался транспортный поток по Эджвер-роуд, и Джим направился к Мэрилебон. На автобусе, на метро ехать не хотелось, а пешком здесь прогуляться приятно. Он тер руки одна о другую, разминал пальцы, чтобы согреться. День был хмурый и дождливый, будто снова наступила осень, будто снова приближался чему-то конец. Раздраженные пешеходы толпились у светофоров, рвались на проезжую часть. Какой-то полный господин толкнул Джима, на удивление легко повернулся к нему всем телом и остолбенел, взглянув в его лицо. Прямо на них двигалось такси, водитель просигналил.
— Всем не терпится попасть домой, — проговорил господин. — Вы извините меня, не так ли? Или потребуете удовлетворения?
Такси снова загудело, господин вежливо склонил голову, махнул рукой водителю и пошел дальше. Остальные продолжали толкаться, головы, головы, над ними раскрытые зонты. Вход в парк еще открыт, Джим нащупал в кармане пластиковый пакетик, полицейский автомобиль замедлил скорость, включился синий маячок, но Джим уже невидим, он растворился в сумеречном парке, где лишь немногочисленные бегуны трусят по дорожкам. «Весна, — подумалось Джиму, — а Мэй считала, что смерть всегда достойна, ведь так или иначе тебя похоронят. Даже если, позор какой, никто не пойдет за гробом с цветами в руке, никто не произнесет траурную речь». Она слишком часто говорила о смерти. Хисхам ей бы понравился со своими вежливыми манерами, а Джима она бы высмеяла за недоверчивость, вечную его недоверчивость. Джиму чуть не показалось, что она ждет его дома. Вообразить такое можно, дело нехитрое. Она была рассеянна, всегда приходилось ее как-то встряхнуть, чтобы понять — то ли напилась, то ли обкурилась, то ли просто невнимательна, как обычно. Нипочем у нее не поймешь. Лицо чистое, без всякого выражения, будто вырезано ножницами из фотографии или кинокадра, будто никто ей не нужен, ни он, ни она сама, ни Элберт. Никто. «Если ты среди проигравших, тебе уже нечего искать», — повторяла она, и тогда Джиму хотелось встряхнуть ее изо всех сил. Как сгинула, как растворилась на его глазах… Она сильно исхудала, а вначале была стройная, словно девочка, с округлыми детскими коленками, локтями. Удивлялась, что он не выходит один. «Без тебя не пойду, — так он говорил, — без тебя не пойду никуда». Иногда надевала его майку, а больше ничего, так она носила и свои свитерки — без белья, без лифчика, на голое тело, мягкие такие свитерки, голубые или красные. «Куплю тебе, что захочешь», — предлагал он, но ей ничего не хотелось, ни юбки, ни платья. Редко они выходили вместе, рука об руку, или она позволяла обнять ее за плечи. Бывало, Джим уговорит ее выйти на улицу, и она суматошно начинает искать куртку или плащ, даже если тепло. Как-то она сказала, что ей неведомы страх, осторожность; открыла рот и захохотала. Пришлось трясти ее за плечи, чтобы унять этот хохот. Лицо исказилось, руки раскинуты в стороны. Успокоила ее только пощечина. Ее вообще приходилось успокаивать: она ему не верила. В том вся и дрянь. Не верила, что он ее любит и все будет хорошо. Бен за ней ухлестывал, приносил таблетки. Бен обнимал ее за талию. Как унизительно их выслеживать и ревновать. А потом она исчезла. «Джим, Джим, — убеждал его Элберт, — какое полиции дело? Теперь, через год? Или ты думаешь, Мэй заявила в полицию, на тебя донесла?» И ржал. Верно, этот листок с фотографией и текстом смастерил Бен. Но суть в том, что у Элберта или у Бена была фотография, а у него самого — нет. Может, она ждет его дома, по крайней мере, Джим пытался так думать. Нехитрое дело, но какая боль. Он цеплялся за свои мысли, всякое придумывал, может — из-за квартиры, ставшей ему родным домом, да еще и с палисадником.
Миновав без остановки сутолоку рынка Кэмден — Лок, Джим добрался до дому, открыл дверь и запер ее за собой. Чуть позже мимо прошел Дэйв, нарочито отвернувшись и очень медленно. Потом появилась парочка из дома 49, наверное, шли к метро. Но за руки не держались.
21
Она лежала на полу, стараясь удерживать вдох, пока не пришла Полли и не начала к ней ласкаться. Если она вот так вдыхает, удерживает вдох и не смеется, то слышит пыль, каждое легкое движение, каждую отдельную пылинку, когда они легко опускаются к ней на лицо, на живот, даже на раскрытую ладонь, хотя видны не так хорошо, как против света, в солнечном луче, где все движется, танцует, кружится. Дэйв ей показывал, говорил: «Их бесчисленное множество, ни один человек не сосчитает. Понимаешь?»
Вот чему можно научиться, Дэйв сумел ей все разъяснить. Про отдельные пылинки, слишком мелкие для человеческого глаза. «Но это ничего не значит, — растолковывал Дэйв, — не важно, что они мелкие. Пусть мелкие, но по-своему совершенные, как твои руки и ноги или как любой младенец: он крохотный, но не меньше тебя и меня, понятно или нет?» Значит, не стоит беспокоиться, что Сара не растет и что ей нельзя в школу. Когда она такое говорила, Дэйв закатывал глаза: «Однажды они до него доберутся, то есть до отца, и тогда за тобой придут из школы. Им не важно, какого ты роста». И еще говорил, что любая пылинка совершенна и прекрасна, даже если ее простым взглядом не различишь. «Только посмотри, — продолжал он, — как пылинки танцуют». Когда она одна, у нее есть не только Полли и кукла, но еще и все — все пылинки, каждая — маленькая девочка с изумительными длинными волосами, принцессы как на подбор, играют друг с другом, а если на Сару не обращают внимания, так только оттого, что она слишком велика.
Незримо опускались они на ее голые руки, танцевали, даже хотели ей что-то крикнуть, и когда она тихо лежала, затаив дыхание, то слышала их возгласы, их игры со старинными игрушками, с обручами и волчками, с настоящими кукольными домиками. Она лежала тихо, чтобы почувствовать, как пылинки прилетают сверху, задерживала дыхание или выдыхала воздух тихонько, только бы их не спугнуть. Может, у них есть парашюты, белые и воздушные, как одуванчики весной. Дэйв говорил, что скоро опять возьмет ее с собой в парк, но родители не разрешали, а к тому же его школа возле парка, и нужно пройти мимо огромных ворот, где на страже стоят его соученики, и, даже если сделать крюк, все равно их встретишь где-нибудь на холме — там запускают воздушных змеев, или на скамейке — там сидят, болтают, целуются. Дэйв ничего не говорил, но Сара знала: он боится, когда те попадаются им навстречу. Лицо напрягается, бледнеет, руки становятся мокрыми от пота. Иногда он начинает сам с собой разговаривать, тихо, и ей не разобрать, он вообще говорит сам с собой, даже во сне, а замолкает, только если родители рядом. «Будем всюду ходить вместе, когда я вырасту», — обещал Дэйв.
Но Сара знала, что этому не бывать. «Отчего же? Я принц, я примчусь за тобой на коне», — уверял Дэйв. Нет, не примчится, как не берет с собой в бассейн. «Ну никак, котеночек, — сказал он, отводя взгляд. — А то будут большие неприятности». Осторожно стянул с нее майку, поморщился. Она не шевельнулась, хотя было больно, когда он провел пальцем по синякам. «Хорошо им с парашютами, летают, куда захочется», — подумала Сара.
Но лучше никакого бассейна, чем Дэйву ругаться с отцом из-за нее, раз ей нельзя в бассейн. Дэйв кричал отцу, что тот убийца! Отец подозвал Сару к себе, и она сразу испугалась его голоса: «Иди-ка сюда, малышка…» Она чувствовала взгляд Дэйва, но сама на него не посмотрела. Взгляд Дэйва на спине, на лице, изо всех сил он хотел, чтобы Сара обернулась, посмотрела, подбежала к нему. А она его предала. «Ну и что, лучше стало?» — спросил он горько. Отец велел ей встать на колени и вытащить из петель ремень, который он расстегнул, ведь он, мол, ее отец. Взгляд Дэйва — как взгляд парашютиста, рухнувшего на землю, когда не раскрылся парашют. И Дэйв рванулся прочь, как бешеный, и мать не пыталась его удержать, выбежал из дому, помчался на улицу, пока Сара стояла на коленях и свистал ремень.
«Парашютисты рассчитывают, что парашют вовремя раскроется, — объяснял ей Дэйв, — они доверяют воздуху и ткани, из которой сделан купол. Закрывают глаза и чувствуют, что падают, но не боятся. И еще у них есть шнур, за него надо резко дернуть, чтобы ткань расправилась, и тогда они мягко планируют, парят в воздухе с улыбкой на лице». Она ничего не разобрала, но переспрашивать не хотела, потому что Дэйв не улыбался, смотрел на нее серьезно: должна, мол, понимать, что тебе говорят. «А если шнур, например, порвется, то они упадут на землю и погибнут».
Вот такой взгляд был тогда у Дэйва. Она встала на колени и захныкала, почувствовав руку отца, стягивавшего с нее брюки. Оказаться голой было для Сары страшнее любых побоев, и она повалилась на бок. Дэйв сбежал. Отец снова ее развернул, громко ругаясь, закрутил ремень на руке мягким концом, и уж было все равно, в брюках она или нет. Мать молча стояла в дверях, ожидая, когда это закончится и Сару можно будет отправить в постель. «Зачем выводить его из себя?» — только и спросила. Не стала ее раздевать и мыться не послала, хотя даже на брюках были пятна. «Тут и нет ничего, — пренебрежительно сказала мать. — Завтра все пройдет, а чтобы не болело, лежи тихо». Но было громко. Громко звучали синяки, которые так болели.
«Из-за них, из-за синяков, не могу тебя взять с собой, понимаешь?» — пояснил Дэйв, а она расстроилась, что голос у него злой. Пришлось накрепко закрыть глаза, чтобы представить себе, как эти крохотные существа, принцессы или феи, прилетают и парят над нею, садятся даже на синяки, не вызывая боли, пусть их не услышишь, а их танцы и движения не разглядишь. Потом она осталась одна и ждала, когда вернется Полли, полижет ее язычком, когда придут родители и позовут ее.
«Принц ускакал на коне, — сказала Сара, — скоро он вернется с охоты, но охота длится не меньше трех дней». А если принц никогда не вернется? Беспокойные и неутомимые крохотные создания летали из стороны в сторону, шепотом переговариваясь, украдкой поглядывая на Сару, сообщившую им такую новость. Сара чувствовала: они боятся. Прикорнув на софе, размышляла, как успокоить фей, как им внушить, что принцы всегда уезжают и возвращаются. «Потому что он принц», — хотела она сказать, но эти решительные слова все-таки не убеждали. И тогда она объяснила, что Дэйв — принц и его все ждут, что можно выставить посты для встречи хоть днем, хоть ночью, как она сама его ждет, едва дыша, едва решаясь заснуть, ведь он может явиться и среди ночи на часок-другой.
«Котеночек, почему ты не переоденешься в чистое? — спросил Дэйв, и Сара заметила, что он очень печален. — Ты же знаешь, что я вернусь. Ты же знаешь, я не оставлю тебя одну». Она рассказала об этом матери, когда они как-то днем остались наедине. Мать позвала Сару к себе часа через два после того, как та услышала ключ, поворачивающийся в замке, побежала в свою комнату, бросилась на постель лицом вниз и постаралась стать невидимой. Но мать ее не искала по квартире, а через два часа вдруг позвала, обняла и даже спросила, поела ли та. А Сара рассказала ей про крошечных принцесс и фей, не видимых простым глазом; изо рта у матери пахло кислым. И что они легко парят в воздухе, как пушок одуванчиков, а Дэйв — принц, который уходит и возвращается. Но дома он не показывался уже четыре дня, и мать тихо заплакала, и слезы потекли по ее лицу.
22
В газете написали, что надо запастись одеялами, батарейками, свечами и консервами. Так писала «Гардиан»: одеяла, батарейки, свечи, консервы. Изабель купила батарейки. Батареек, в отличие от одеял, свечей, консервов, у них в доме не водилось, как, впрочем, и техники, работающей на батарейках. Это она точно вспомнила, когда вернулась на улицу Леди Маргарет, достала из пакета другие покупки (свежее молоко, два авокадо за один фунт, недозрелых и жестких) и размышляла, куда бы пристроить эти батарейки. Пять упаковок по четыре батарейки двух размеров. Авокадо она положила на подоконник, на солнышко.
Со дня ее приезда прошли две недели, Изабель уже тут прижилась, с удовольствием ходила по Леди Маргарет в Кентиш-Таун, с удовольствием ездила на метро в центр, и в опере они побывали, и Элистер очень славный. Работать дома было порой скучновато, ей недоставало Андраша, и Петера, и Сони, но ведь это только начало, может, она и здесь найдет заказы, клиентов, а главное — пришла пора заняться всерьез иллюстрациями, картинками к детским книгам. Раньше она рисовала, вот и теперь будет рисовать. Пока Берлин голосует против войны, Лондон со своими солдатами — несмотря на протесты и демонстрации — уже вступил в бой, призывает население запасаться батарейками, одеялами, свечами и продуктами, не сегодня завтра войдет в состояние войны, в пустыню, но кто знает, что будет в Лондоне. Комиссия по поиску оружия покинула Ирак. «Ведь нет ничего, — заметил Элистер, — они ничего не нашли. А Турция закрыла свое воздушное пространство. Что из этого выйдет?» Про батарейки она ему не сказала. Может, это ложная тревога, но все равно тревога.
Якоб показал ей газету, рассказал про одеяла, свечи, батарейки, а сам засмеялся. Не то чтобы она принимала все всерьез или вправду боялась, но смех здесь неуместен. Он не хотел ее обидеть, но она все равно злилась. Чем он вообще занимается? Своим клиентом Миллером? Виллой в Трептове? Якоб положил деньги в вазочку на комоде, он никогда не забывал добавить новую бумажку, это были деньги на хозяйство, которые она расходовала, когда ничего не снимала со своего берлинского счета.
— Что ты хочешь на ужин? — спросила Изабель громко и четко, но Якоб уже ушел наверх.
Она стала беспокойной, взбудораженной, не как в Берлине. Три-четыре раза в неделю готовила горячий ужин. Тащила пакеты в кухню, ставила на холодильник, разбирала, размещала, перекладывала продукты. Но в этот раз сначала подошла к обеденному столу, взяла газету, брошенную на стул.
— Наверно, нам все-таки нужен телевизор! — крикнула она Якобу наверх.
У него зазвонил мобильник, Изабель услышала этот звонок наверху, шаги, его голос. Пошла в кухню, разрезала толстый полиэтилен, достала гладкую, холодную курицу. «В духовке, — подумала она, — с чесноком, вином и тимьяном. Масло — или сливочное, или оливковое». После приезда в Лондон, после их первого ужина с Элистером и горошка в мятном соусе она стала готовить с удовольствием. Был слышен голос Якоба, но обращался он явно не к ней. Похоже, долго разговаривает. Чуточку лимонного сока. Черный перец. Плита медленно разогревалась. Рис она тоже приготовит в духовке. Окно кухни выходило в сад, но садом они до сих пор не пользовались, ни разу там не появились, будто сад был не их собственный, а общественный. По утрам, как только вставало солнце, гостиную внизу заливал ослепительный свет, ослепительным светом были залиты все комнаты с окнами на улицу, ничем не прикрытыми, не защищенными голыми ветвями платанов. И ковровое покрытие светлое, почти белое.
— Может, мы научимся снимать обувь при входе? — крикнула она наверх, но Якоб не слышал. Одеяла. Свечи. Не замерзнуть, не испугаться темноты. По голосу ясно, что Якоб ее не поддержит. Одеяла. Свечи. А в Багдаде ожидаются песчаные бури, жара. «Нам надо думать и о том, что произойдет с другими людьми», — заявила Алекса, как будто Изабель, раз она в Лондоне, одобряет нападение на Ирак. Обе они не знали, сколько жертв принесла последняя война в Персидском заливе. Изабель только помнила, как по телевизору показали человека, с рыданиями упавшего на колени, закрывшего руками лицо: он думал, что вот-вот раздастся выстрел. Нет такого ужаса, который невозможно вообразить применительно к себе. «Могу я такое представить?» — спрашивала себя Изабель. Но ведь не хочется.
Якоб медленно, ступенька за ступенькой, спускался по лестнице. Вот бы броситься к нему на шею, в его объятиях почувствовать себя уверенно, настолько уверенно, чтобы погладить его лицо, пробивающуюся щетинку на подбородке, рыжеватые брови, мясистые щеки — в Лондоне, впрочем, они стали уже не такими округлыми. Похудел он, что ли? Они женаты только семь месяцев. Изабель встала внизу у лестницы, смотрела вверх, пока он шел. И вот он рядом, стоит в сомнениях и раздумье, словно продолжает неприятный телефонный разговор.
— Звонил мой отец, — сообщил он наконец. — Спрашивает, не вернуться ли тебе в Берлин, если там безопаснее. Какая чушь! Одеяла и свечи, вот нелепость. Помнишь, как было в первую войну с Ираком? В девяностом году, во Фрайбурге, когда они запасались консервами, а в помойку выбрасывали то, что закупили после Чернобыля. Пустые страхи, пустые — и всё. Спрашивает, не отправить ли тебя в Берлин, представляешь? А ты ведь и не волнуешься, правда?
Она сделала шаг назад, отступила в кухню. Сбрызнуть курицу лимонным соком, потом специи. Все специи пахнут сеном, не различишь. Так хотелось положить голову на его плечо. Но Якоб был чем-то озабочен — и не ею, и не войной.
Спускаясь утром в кабинет, она слышала соседей: орут во все горло, топочут, стучат, что они делают там, за стеной? И вдруг становится тихо, муха не пролетит, будто квартира покинута обитателями. По улице проезжал молочный фургон, в разные часы; приходил старик с тачкой, звонил в колокольчик, собирал старье и, наверное, перепродавал. Изабель порой прикидывала, что именно сможет ему отдать щ через год, через два, когда пройдет немало времени. Да, Якоб действительно похудел, спал с лица. Изабель наблюдала за ним из кухни, он стоял у двери в столовую, о чем-то раздумывая, что-то держа в руке — записочку, листочек.
Волноваться — это чушь. Или ты хочешь назад в Берлин?