Голова у него раскалывалась, лед таял на полу, растекаясь лужами, а он не мог найти, чем вытереть воду. Кое-как он поднял стаканы и понес их туда, где разлеглась Фрэнсис. Он протянул ей стакан, и она взяла его, не сводя глаз с его лица, а он уселся на край очага, сжимая свой между ладонями.
Безмятежным тоном Фрэнсис произнесла:
— Похоже, что ты, дорогуша, на меня злишься.
— Злюсь?
— Это же очевидно.
— И почему?
— Потому что я избавилась от твоей маленькой подружки. И еще потому, что в глубине души ты знаешь, что должен был сделать это сам. И немедленно.
— Без денег я не мог купить ей билет.
— Это, уж прости мою прямоту, самое слабое оправдание, какое ты только мог придумать.
Джордж, опустив глаза, смотрел на свое бренди.
— Да, — выговорил он, наконец. — Наверное, так и есть.
Мелодия продолжала навязчиво крутиться у него в голове. Помолчав мгновение, Фрэнсис сказала:
— Когда ты отправился переговорить с Пепе, а твоя девчонка готовилась к отъезду, я немного покопалась у тебя на столе. Похоже, твое писание что-то застопорилось.
— Так и есть. Я не написал ни строчки.
— Ты ответил дражайшему мистеру Рутленду?
— Нет. Не ответил. Зато, — ехидно заметил он, — я проконсультировался со специалистом и тот сказал, что у меня творческий кризис.
— Ну, — удовлетворенно ответила Фрэнсис, — по крайней мере, к тебе вернулась прежняя язвительность. И раз уж ты об этом заговорил, позволь мне высказаться тоже. Видишь ли, дорогуша, мне кажется, что ты никогда не напишешь вторую книгу.
— И почему ты так в этом уверена?
— Потому что знаю тебя. Знаю, какой ты есть. Писательство — тяжкий труд, а ты один из тех классических никчемных англичан-эмигрантов, которые с превеликим мастерством занимаются тем, что единственно и умеют — бездельничают.
Ее едкое замечание внезапно развеселило Джорджа, и Фрэнсис, вдохновленная тем, что по-прежнему может заставить его смеяться, села и продолжила:
— Джордж, если ты не хочешь ехать в Малагу, если тебе не нравятся бои быков, то и я не поеду тоже. Я просто хочу, чтобы мы были вместе. Можем пойти на Эклипсе в Сардинию, полететь в Австралию или… да хоть двинуться на верблюдах через пустыню Гоби…
— С сумками на переднем горбе…
— Ты снова все переводишь в шутку. Но я серьезна как никогда. Мы оба свободны, у нас сколько угодно времени. Какой смысл горбатиться за пишущей машинкой? Что такого есть в мире, о чем ты смог бы написать по-настоящему здорово?
— Фрэнсис, я не знаю…
Она снова откинулась на подушку, а опустевший стакан поставила на пол. Она лежала — податливая, соблазнительная, распутная, ставшая пугающе близкой. Фрэнсис сказала:
— Я люблю тебя. Ты должен это знать.
У него не было никаких причин не заняться с ней любовью. Он опустил свой стакан, пересел на диван и привлек ее к себе, целуя так, словно хотел утонуть в ней. Она тихонько застонала от удовольствия, запустила руки ему в волосы, а он оторвался от ее губ и потерся щекой об острую скулу, ощущая, как щетина царапает ей кожу. Фрэнсис уткнулась ему в плечо, а ее руки сдавили ему шею словно тиски.
Она повторила: «Ты меня любишь?», — но он не мог ответить, поэтому она спросила еще: «Я нравлюсь тебе? Ты меня хочешь?».
Он отнял руки Фрэнсис от своей шеи и отстранился, держа ее за запястья, словно во время драки.
Она засмеялась. Джордж подумал, что всегда ценил в ней две вещи — юмор и присутствие духа. Сквозь смех Фрэнсис заметила: