А Валёнка отвечает:
— Я бы давно надел, да ни одной чистой нет — все грязные.
Тут мы с папой заглянули в «чистый» чемодан — так он у нас назывался — и увидели, что в нем совсем пусто. Зато корзинка, в которой лежало грязное белье, была до того набита, что и не закрывалась. Оказалось, не только у Валёнки, но и у меня и у папы ничего чистого не осталось. И полотенца, которые висели на гвоздиках, были последними, и скатерть, которую мы два дня назад на стол постелили, уже вся в разноцветных пятнах была. Особенно, конечно, там, где Валёнка сидел.
— Вот так задача, — вздохнул папа. — Я ведь это как-то упустил. Оказывается, всё нужно регулярно стирать, иначе мы погибнем.
Валёнка поскорей говорит:
— Я бы стал стирать, да не умею.
Папа даже прикрикнул на него:
— Помолчи ты хоть немного! Кто не знает, что ты ничего не умеешь!..
Тут еще, как раз в этот день, у нашего папы случилась беда. Утром он проснулся чуть свет, взял в кровать бумаги, которые вчера печатал, и стал на них что-то поправлять и вычеркивать. Потом он задумался, а самопишущее перо рядом с собой положил и забыл про него. А перо у него текло, и вдруг папа видит: на новенькой чистой простыне, которую он только вчера постелил, — круглое чернильное пятно. Папа испугался не меньше, чем мы с Валёнкой, когда что-нибудь натворим. Он вскочил, стал бегать босиком по комнате.
— Вот, будь оно неладно, это паршивое перо!.. Ну, теперь мне и нагорит от мамы!..
Я хотела его успокоить и говорю:
— Папа, эти чернила отстирываются, я знаю. Он, не веря, посмотрел на меня:
— Ты думаешь?! Тогда скорей неси в чем-нибудь воды и мыло тащи… Попробуем спасти простыню.
Я принесла воду в эмалированной миске. Папа сунул в нее кусок простыни, который был запачкан, и стал натирать туалетным мылом «Ягодка». Но от этой стирки только еще хуже получилось. Раньше пятно было не больше хорошей чернильной кляксы, если ее раздавишь между страницами тетради, а теперь оно вдруг как поползло во все стороны и сделалось в середине синее, а по краям голубыми разводами. Папа спохватился и давай скорей отжимать воду. Но море всё шире расплывалось, не остановишь. Тогда папа закричал:
— Шурик, Валёнка! Скорей ножницы, не то мы всю простыню погубим!
А Валёнка стоит на кровати, смотрит, как интересно чернила расползаются, и плечами пожимает.
— Я не знаю, где у нас ножницы. Они давно потерялись.
Но ножницы у него же под кроватью нашлись. Папа схватил их и давай скорей вырезать из простыни место, которое чернилами заплыло, Он вырезал порядочный кусок и говорит:
— Ну вот. По крайней мере этим смелым хирургическим вмешательством мы спасли здоровую часть простыни, а кусочек можно и новый вставить, почти незаметно будет.
Тут и Валёнка вмешался:
— Можно было бы и не вырезать, — говорит. — Можно было побольше еще помочить и всю простыню голубой сделать. Очень даже было бы красиво — голубая простыня.
Но папа на его глупые слова не стал обращать внимания. Он сходил и выбросил в грязное ведро чернильный кусок, а потом вернулся и долго смотрел на вырез в простыне. Затем вздохнул и сказал:
— Жаль, Шурик, что здесь нет ателье бытового обслуживания, как у нас на Петроградской. Оно бы и на даче было очень кстати.
Когда папа узнал, что у нас всё белье стало грязным, он очень рассердился, что на даче нет приема в механическую стирку.
— Удивляюсь, — говорил папа, — как будто люди в чистом только в городе должны ходить!
В эти дни папа то и дело бегал консультироваться с бабой Никой, но стирать сам он, конечно, не мог, тут бы и консультация не помогла, и тогда он сказал:
— Придется найти женщину, заплатить ей как следует и попросить всё выстирать. Для умелой женщины это пустяки.
Папа отправился к Чикам, спросить их бабушку, не знает ли она тут поблизости женщины, которая могла бы нам помочь. Но знакомой женщины ни у Чиков, ни у других соседей не отыскалось. Правда, пришла одна маленькая старушка, посмотрела на корзину с бельем и сказала, что белье хорошее и она бы его с радостью постирала, да у нее нет сил… Вот если бы скинуть ей годков двадцать… Она еще рассказала, что работала раньше в доме отдыха, а теперь на пенсии, и что у нее сын — майор в Киеве, а дочка в Оренбурге, и они ей помогают и шлют письма, а внучки прислали открытки с картинками, и что она скоро поедет погостить к внучкам в Киев.
Старушка ушла, а папа пожал плечами и сказал:
— Совершенно непонятно, зачем она приходила.