Спящий мореплаватель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И он вылезал из кровати, чувствуя себя Сиско Кидом или Уорнером Бакстером в роли Сиско Кида из фильма «В старой Аризоне».

И потом, когда он выходил на пляж, он знал, что она идет за ним в некотором отдалении, что она, спрятавшись, наблюдает за ним, думая, что он этого не замечает. И тогда он старался изо всех сил. Он плыл для нее, для такой же пятнадцатилетней, как и он сам, девчонки. В ту ночь она, спрятавшись среди казуарин, видела, как он заглядывает в окно родительской комнаты. И он это знал. И как всегда, его это волновало и не волновало одновременно.

В один момент он забыл о Серене, когда отец встал и он увидел его голым, с вздыбленным членом, о существовании которого на теле отца Эстебан до этого момента не мог даже помыслить. И только когда мать опустилась перед отцом на колени, он вспомнил, что Серена наблюдает за ним, спрыгнул с крыши, побежал к морю и зашел в воду, оказавшуюся теплее, чем он ожидал.

Он поплыл к далеким огням рыбацких лодок. Затем он вернулся ближе к берегу, и ему показалось, что он видит Серену, но это оказалась не она, а лежащая на песке ее белая ночная рубашка, хорошо заметная в предрассветной мгле.

Эстебан почувствовал свое полное сил, напряженное тело, снял трусы и закинул их далеко в море.

Он вышел из воды, одинокий хозяин всего, что мог охватить взглядом. Когда он встал, вода едва доходила ему до колен. Серена подошла к нему. Он раскинул руки, словно для распятия. Сестра была так близко, что он видел, как блестят ее глаза. Он заставил ее встать на колени. Она подчинилась. Он закрыл глаза, как усталый, изнемогший от своего могущества бог.

МУЗЕЙ В КИ-УЭСТ

Живя уже в Нью-Йорке, Валерия совершит путешествие в Ки-Уэст, «самую южную точку США», в округе Монро, Флорида. Она поедет туда не из ностальгии. Не ради того, чтобы оказаться как можно ближе к Кубе. Сотни эмигрантов ездили туда. И сотни будут ездить. Большинство из них будут с благоговением заходить в старое здание клуба Сан-Карлос, где Марти произнес свои замечательные, красивые, пылкие и наивные речи, и никто никогда так и не узнает, была ли эта наивность искренней или притворной. И эти эмигранты смотрели и будут смотреть на одно и то же море, северную часть Мексиканского залива, и будут думать о том, что это же самое море омывает кубинские берега, и будут повторять себе, как повторяют псалмы, что в нескольких десятках миль отсюда есть другой берег, берег «отечества», о котором они столько думали, думают и будут думать, который они идеализировали и будут идеализировать всегда, чтобы не чувствовать себя людьми из ниоткуда.

Всегда, пока будет существовать Гавана, она будет находиться в ста шести милях от Ки-Уэст, или, на испанский манер, Кайо-Уэсо.

Поэтому они будут ездить туда даже просто чтобы послушать кубинское радио, например, «На волне радости» с ее ужасными программами и ужасными актерами, неестественными, запинающимися, как актеры из «Застольных шуток» с их несмешными, бородатыми, затасканными шутками, шутками усталого до безразличия, приходящего в упадок (в худшем смысле этого слова) общества. Но им будет приятно послушать программы танго и болеро по радио С.О.С.О.[135], хотя эти же самые танго и болеро можно купить в любом Spec's[136] или любом другом музыкальном магазине Соединенных Штатов.

У Валерии все будет иначе. Когда она будет думать о Кубе, она не будет думать о ней с ностальгией. Она никогда не будет тосковать по этой земле и никогда, даже в самые тяжелые минуты, не подумает о возвращении. Даже если примет в расчет иллюзорную надежду на то, что когда-нибудь на острове воцарится земной рай. Валерия всегда будет считать, что рай и ад следуют за человеком, куда бы он ни поехал.

Она посетит Ки-Уэст, потому что есть поэты (поэтессы), которых она обожает, и именно там Элизабет Бишоп купила себе дом номер 624 по Уайт-стрит. И еще потому, что там, в маленькой квартирке, Теннесси Уильямс принимал Трумана Капоте, когда писал «Татуированную розу». А еще Эрнест Хемингуэй, когда жил с Паулиной Пфайфер, где-то в тридцатых годах, построил там себе достаточно приличный (не такой шикарный, как в Сан-Франсиско-де-Паула) дом, в котором он предположительно задумал «Прощай, оружие!» и оставил в цементе монетку в один цент и фразу: «Вот, возьмите последний Цент, который у меня остался»[137].

Несмотря на то что Валерия поедет в Ки-Уэст по причинам более связанным с литературной ностальгией, чем с ностальгией по жизни вообще или по собственной жизни, она не сможет не зайти в маленький музей, посвященный всем тем, кто попытался (и многим, кстати говоря, это удалось) покинуть Кубу и добраться до североамериканских берегов. В этом музее она увидит предметы, которые могли бы показаться забавными, если бы не напоминали о вещах столь трагичных. Самодельные плоты, стволы деревьев, тряпки, одежда, остатки лодок…

Но самой трогательной частью экспозиции ей покажется, безусловно, комната, где не будет ничего, кроме фотографий. Согласно табличке на двери, это фотографии тех, кто пустился в путь, но так и не достиг цели. Фотографии тех, скажет себе Валерия, кто сгинул на дне морском.

Она вспомнит утренний туман, который окутывал все на пляже, включая членов ее семьи, и звуки, которые слышны были тогда, шум волн, всплеск весел и гребков, и как кто-то из домашних объяснял, что это потерпевшие крушение.

В Ки-Уэст, в этом странном музее, Валерия подумает, что вот наконец-то перед ней фотографии тех самых потерпевших крушение призраков.

И конечно же она будет искать фотографию Яфета, но не найдет.

Не будет другой фотографии Яфета, кроме той, о которой уже говорилось и которая будет стоять в маленькой библиотеке у нее в квартире с видом на Гудзон. В музее не будет увековечен отважный поступок Яфета. Этого не будет нужно. Меньше всего Яфета интересовало признание его отважных поступков.

Никогда никто не узнает, что Яфет отплыл на лодке на рассвете перед бурей.

Затем, со спокойным сердцем и все более осознанным желанием написать книгу, Валерия пойдет в «Слоппи-Джо», где выпьет крепкий коктейль «Куба-либре», потом пообедает в закусочной и отправится в отель. Она не будет спать после обеда, она в пятый раз прочитает короткую, но необыкновенную книжицу — «Подруга скорбящих»[138].

МАНХЭТТЕН, АВГУСТОВСКОЕ УТРО 193…

После нескольких дней непрерывного дождя — чудесное, ясное, солнечное утро. Нью-Йорк, тоже бывает шикарным и чистым после дождя. Август, 193… года (число, скрывающееся за многоточием, невелико). Ливни к лицу любому городу. Самое удивительное в Нью-Йорке то, что ему все к лицу. Дождь ли, ясно ли, снег или зной. Нью-Йорк всегда в выигрыше.

Стоит жара, почти такая же сильная и душная, как в Гаване, но солнце в Нью-Йорке обычно не такое беспощадное. И от его света люди и здания не сливаются в цветовую кашу, как это происходит в Гаване, которая растворяется в этом свете. Нью-Йорк более конкретный, осязаемый, он окрашен в золотисто-красноватый цвет, который иногда становится серым, иногда розовым, и все цвета здесь — и серый, и зеленый, и розовый — яркие и насыщенные. И благодаря этому достаточно весомому факту, что все сохраняет яркие, буйные цвета, человек, гуляющий по Нью-Йорку, в отличие от гуляющего по Гаване, чувствует себя человеком, а не призраком.

«Уехать из Гаваны и приехать в Нью-Йорк, — думает Висента де Пауль, — означает из состояния невидимки перейти в другое, более оптимистичное и жизнеутверждающее состояние материальности»

Поэтому в Нью-Йорке после обеда Висента де Пауль делает то, чего никогда не сделала бы в Гаване, — гуляет. Как волнующе, приятно и трогательно чувствовать себя человеком среди людей. Несмотря на то что здесь столько людей, — можно сказать, сумасшедшая толпа, которая движется в разных направлениях, — казалось бы, должно быть наоборот, человек должен перестать чувствовать себя человеком. Но не всегда все происходит согласно здравому смыслу. И именно в толпе, думает Висента де Пауль, вернее, именно в этой толпе она утверждается в своей индивидуальности.

И словно мало одной толпы, ее окружают проспекты, здания, широченные или узкие улицы, забитые тротуары, башни, взмывающие в небо, как будто желая его пронзить. Подобная гордыня может быть только человеческой. Бог не знает гордыни. Ему не нужно утверждаться в своем величии. Он так же велик, как и вечен, несотворим, непостижим, безграничен. Человек же должен строить дороги и высочайшие башни, чтобы понять, кто он. И он должен мечтать, придумывать вещи, и воплощать их, и разрушать их тоже, желать и унижать, ненавидеть и любить, уважать и презирать. Он должен научиться соединяться с другим, чтобы родился новый человек, и он должен научиться убивать его. Только так, с высот собственных достижений, человек понимает, кто он и каково его место. Поэтому чем больше город, в котором он живет, тем легче ему осознать себя человеком.

Висента де Пауль идет по Бродвею с рассеянным видом, как будто ноги сами несут ее, а она не видит ничего вокруг. Ей кажется, она начинает понимать, кто она и каково ее место.

«Это я иду в темном, темно-синем, платье, которое подчеркивает белизну моей кожи. Я несу сумочку, расшитую гватемальскими узорами, и у меня на голове соломенная шляпка из Италии, которая скрывает мои жесткие волосы. И это я, несмотря ни на что, здесь, в Нью-Йорке, чувствую себя счастливой».

Она идет по Бродвею. По широкой улице, которая разделила город на две половины. По голландской Breedeweg, которую англичане превратили в Broadway. Вокруг много театров, потому что есть еще одна истина: человеку, в отличие от Бога, необходимо чувствовать себя самим собой и одновременно другим. И не просто чувствовать себя другим, а смотреть на себя с той же любовью, ненавистью, состраданием и безразличием, с которыми он смотрит на других, а для этого недостаточно зеркал, потому что действительность, отражаемая зеркалами, бедна и не дает оснований для решительных выводов. Поэтому на этой улице так много театров и кинозалов. Поэтому существуют города, а в них — театры со сценой, зрительным залом, занавесом, музыкой и актерами, певцами или балеринами.

Висента де Пауль думает, что ей очень хотелось бы быть Лилиан Гиш. Она восхищается ею с тех пор, как увидела в «Сломанных побегах» И она не отрицает, что ей хотелось бы быть Лилиан Гиш. Иметь, как Лилиан Гиш, белоснежную кожу, огромные глаза и маленький рот, так красиво обрисованный карандашом для губ. Не только из-за ее красоты, хотя из-за нее тоже. Не только чтобы обладать властью, которую дает красота, — огромной властью, потому что красота это имитация божественного, — но и ради другой возможности — видеть себя на экране. То есть, будучи Лилиан Гиш, смотреть на себя, как будто ты не Лилиан Гиш. Должно быть, говорит она себе, это очень странный и волнующий опыт. Добавьте к этому еще и то, что, когда смотришь на себя на экране, это не только твой взгляд, но и взгляды множества людей, взгляд одновременно личный и коллективный.

[135] Музыкальное кубинское радио.

[136] Сеть музыкальных магазинов в Майами.

[137] Согласно легенде, Хемингуэй, узнав, во сколько обойдется бассейн, строившийся на его вилле в Ки-Уэст, достал из кармана монетку и, вдавив ее в цемент, произнес эту фразу.

[138] Повесть американского писателя Натанаэла Уэста.