— Это верно, — кивнул Анджело. — Но не в этом суть.
— А в чем?
Анджело слегка повернул свою рюмку, заглядывая в глубину.
— Бывает, если взглянешь в такую вот древнюю, как эта, граппу, и кажется, будто само будущее видишь. — Он чуть отхлебнул, покатал слегка языком во рту. — А когда выпьешь, почти уверен, что сможешь, как хочешь, это будущее изменить.
— О чем ты, Анджело?
— Все просто. Ты хоть раз говорил Ливии, что любишь ее? Что всю жизнь хочешь быть только с ней одной? Что никакие самые непреодолимые препятствия не смогут вас разлучить?
— Нет… — вздохнув, признался Джеймс. — Сам знаешь, ситуация была непростая. Как брачный офицер, я…
— Ах, Джеймс, Джеймс! Скажи-ка мне, почему британцы ввязались в эту войну?
— Наверное, потому, что решили, что в ней есть за что сражаться, — пожав плечами, ответил Джеймс.
— Например?
— Ну… скажем, за честную игру. Защищать тех, кто не может постоять за себя. Не позволить, чтоб нами помыкал какой-то жалкий военный диктатор.
— А когда дело доходит до тебя самого, ты готов позволить другим указывать, что тебе надо делать, подчинять свою жизнь военному уставу, при этом забывая о добре, порядочности, справедливости, — если угодно, и о любви, — качнул головой Анджело. — Вы решили, что наша страна стоит того, чтобы за нее сражаться, и мы вам за это благодарны. А как насчет самого нашего народа? Как насчет Ливии? Разве за нее сражаться не стоит? — Анджело указал пальцем на письмо и подтолкнул его обратно через стойку к Джеймсу. — Ты можешь постоянно носить у сердца это письмо. Можешь носить его долго, пока оно не выцветет, не прорвется на сгибах, как старое кружево по швам. Но ты можешь себе сказать, что листок бумаги — еще не решение, что любовь, отвергнутая в таких вот обстоятельствах, не отвергнута окончательно, а только испытывается. Что этот разрыв не станет окончательным до той поры, пока вы оба это не признаете. Короче, дружок, если ты и в самом деле считаешь, что ради этого стоит сражаться, вот и давай, сражайся.
— Но она пишет, что решения своего не изменит!
— Она женщина, Джеймс! Если ты поменяешь ей ее решение, она тебе только спасибо скажет. А если нет, — Анджело повел плечами, — тогда какое это все имеет значение, ведь правда?
— Господи, Анджело! — воскликнул Джеймс, глядя на него горящими глазами. — До чего же ты прав!
Глава 40
Выйдя из ресторана, он вскочил в свой джип, вспугнув шайку scugnizzi, старательно орудовавших над выворачиванием фар. Едва джип тронулся, металлом звякнуло о дорожные камни.
Хоть дороги и были открыты для движения, но окружающий пейзаж по-прежнему был пугающе мертв. Джеймс петлял по горной дороге, и пепел взвивался из-под колес. То тут, то там черные пятна скошенных деревьев указывали, где лава свирепствовала лютей всего.
Когда Джеймс добрался до Фишино, его встретила тишина. Он притормозил у развалин остерии и выключил двигатель. Казалось, вокруг ни души.
— Эй! — выкрикнул он.
И тут увидел в окне одного из ближайших домов знакомое лицо.
— Мариза! Это я, Джеймс!
Она вышла на крыльцо.
— Где Ливия?
— Нет ее.
— Где она?
Мариза молчала.
— Мне надо с ней поговорить! — сказал Джеймс.
— Она пошла к Альберто Сиенца.
— К этому бандиту? Что общего у нее с ним?