Николай сдавил виски: «Что делать? Ведь впереди еще четыре месяца. Их надо прожить».
Он порвал письмо сестры. Решил написать сестрам и братьям, чтобы вспоминали о стариках. Но вскоре понял бесполезность, старшая, Ольга, уж конечно их не обошла своими упреками. Видимо, не возымели ее письма воздействия. И она решила отыграться на поддавшемся.
Николай в следующую получку купил себе смену белья, рубашку и брюки. Остальное приберег на питание. Но уже через неделю получил письмо из Сероглазки, где Ольга грозила судом. Сказала, что подаст на него заявление об удержании алиментов на содержание родителей. И не только на него, а на всех. Пусть им будет стыдно.
Николай ничего не ответил. Он не мог брать в долг и ждал развязки.
«Будь, что будет!» — решил он. А через месяц получил повестку — явиться в суд.
Николая долго стыдили, даже не выслушивая. Желчная судья называла его обидными словами. И Николай, не выдержав, сорвался. Он заорал гак, что все стихли. Он обзывал судью, как называли всех баб мужики в зоне, виня каждую в своих бедах.
Из зала суда его увели в следственный изолятор. А вскоре он снова встал перед судом. И снова срок…
«За оскорбление чести и достоинства судьи, выполнявшей свой служебный долг, определить наказание сроком на пять лет…»
Николай слушал молча.
Какою короткой оказалась эта полуволя… Он даже не успел прочувствовать ее. И снова попал под запретку.
«С учетом нарушения условно-досрочного освобождения отбытие срока определить в зоне усиленного режима» — донеслось до слуха последнее.
«Никого из родных в зале суда. Сплошь чужие люди. А и родня… Уж лучше б ее не было», — подумал горько впервые в жизни.
В этот раз его увезли далеко от Красноярска, в номерную зону, огороженную от всего света колючей проволокой, как паутиной.
В зоне был свой целлюлозно-бумажный комбинат. Он работал круглосуточно. Заключенные знали весь процесс изготовления бумаги. Сами заготавливали для нее лес в тайге, отгружали па нагоны готовые рулоны. На этом конечном цикле были заняты «свежаки», попавшие в зону недавно. В бригаду грузчиков зачислили и Калягина.
— Эй, свежак! Твою мать! Тебя зову, падла! — услышал Колька над ухом голос, похожий на медвежий рык.
Это был бугор барака.
— Хиляй сюда, козел, — позвал дружелюбно и добавил: — Нынче будешь канать в грузчиках! Л коль по кайфу придется, поглядим, куда воткнуть!
И гаркнул так, что стекла дрогнули:
— Макарычем меня звать! Допер? Ну, то-то!
Кольку, едва отдохнув, обступили зэки:
— По какой статье влип?
— С каким сроком?
— Какая по счету судимость?
— Сам кто, откуда?
Он все рассказал как на духу. Бугор ни о чем не спрашивал. Но слушал внимательно. Сидел на своей шконке у печки, смотрел в огонь. Когда Николаю показалось, что вопросы исчерпаны и ему можно идти спать, Макарыч внезапно рявкнул:
— Выходит, с голой жопой, без положняка, нарисовался? Секи! Первую получку даже не понюхаешь…
— Понял, — опустил плечи Николай, заранее зная, что спорить бесполезно.
— Ладно, свежак, коль не гоношишься, дыши с кайфом! Ложись рядом. У печки. Вот на эту шконку. На ней вчера Архип окочурился. Глядишь, тебе тоже повезет. На воле шустрей окажешься. Или ссышь? Едино все там будем. Чуть раньше иль позже, какая разница! — лег, кряхтя. И, глянув на Кольку, уже занявшего шконку Архипа, спросил: — Тебе сколько лет отроду?
— Тридцати нет…
— О! Совсем зелень супротив меня!