Лин Шэн — сын Гуй Фу, который в конце Цинской династии являлся монгольским дутуном (военным губернатором Внутренней Монголии). Раньше он был советником в штабе Чжан Цзолиня по обеспечению безопасности трех восточных провинций и советником при канцелярии губернатора Внутренней Монголии. Он был одним из делегатов, по собственному желанию посетивших меня в Люйшуне и по этой причине включенный в число "заслуженных чиновников". Затем он занимал пост губернатора маньчжоугоской провинции Синань. Весной 1936 года он был внезапно арестован Квантунской армией. Причиной ареста, по объяснению представителя Квантунской армии Ёсиоки — "атташе при императорском дворе", — было то, что он якобы выступал против Маньчжоу-Го и оказывал сопротивление японцам. По сведениям же, полученным Тун Цзисюнем, Лин Шэн на последнем объединенном заседании губернаторов выразил недовольство тем, что слова Квантунской армии расходятся с делами, ибо в Люйшуне он собственными ушами слышал от Итагаки, что Япония признает Маньчжоу-Го как независимое государство. Теперь же фактически во все вмешивается Квантунская армия. У себя в провинции Синань он не имеет никакой власти, все решают японцы. Когда после этого совещания Лин Шэн вернулся в Синань, его сразу же арестовали. Узнав об этом, я очень разволновался, тем более что только полгода назад мы стали родственниками. Моя четвертая сестра была помолвлена с его сыном. Некоторое время я колебался, не просить ли мне за него перед Квантунской армией. В это время ко мне пришел новый командующий Квантунской армией Уэда Кинкичи, который исполнял также обязанности четвертого по счету японского посла в Маньчжоу-Го. Он сказал:
— Совсем недавно раскрыто одно преступление. Ваше величество знает преступника. Это губернатор Синаньской провинции Лин Шэн. Он был в сговоре с иностранными державами, замышлял измену, выступал против Японии. Военный суд уже расследовал его действия, направленные против Маньчжоу-Го и Японии, и приговорил его к смертной казни.
— К смертной казни? — испуганно спросил я.
— Да. К смертной казни. — Он кивнул переводчику, чтобы тот еще раз повторил его слова и чтобы я точно понял их смысл. Затем продолжал, обращаясь ко мне: — Нужно казнить одного, чтобы припугнуть остальных!
После его ухода Ёсиока сказал мне, что надо сразу же расторгнуть брачный договор его сына с моей сестрой. Я выполнил это требование.
Лин Шэн был обезглавлен, а вместе с ним казнили еще нескольких его родственников. Он был первым из крупных чиновников, казненных яронцами, который был мне лично знаком и к тому же совсем недавно стал моим родственником. Судя по его поведению во время помолвки, Лин Шэн преклонялся передо мной и был самым преданным мне человеком. Квантунская армия, однако, судила о человеке только по его отношению к Японии. Безусловно, точно такой же меркой они мерили и меня. Я почувствовал страх, ибо понял коварный смысл слов Уэды: "Казнить одного, чтобы припугнуть остальных".
Эти события напомнили мне недавний эпизод. В конце 1935 года некоторые сторонники реставрации, в том числе Жэнь Цзуань (последователь Кан Ювэя), мой бывший секретарь У Тяньпэй и другие, часто ездили по делам реставрации из Центрального Китая на Северо-Восток и обратно, и это вызвало подозрение у японцев. В связи с этим Квантунская армия устроила проверку и мне. События с Лин Шэном напомнили, что с японцами нужно держать ухо востро.
Что им нравится? Я невольно вспомнил о человеке, судьба которого так резко отличалась от судьбы Лин Шэна. Этим человеком был Чжан Цзинхуэй. То, что он заслужил одобрение японцев и сменил Чжэн Сяосюя, произошло не случайно. Почему поведение этого премьер-министра, бывшего разбойника, одобряла Япония, можно понять по его высказываниям, неоднократно использовавшимся японцами. Однажды на заседании Государственного совета начальник главной канцелярии говорил, что японцы и маньчжуры единодушны в своих мнениях о том, что японцы выкачивают из Северо-Востока материальные ресурсы. В конце своего выступления он попросил сказать несколько слов премьер-министра Чжан Цзинхуэя. Тот заявил:
— Я человек неграмотный и могу сказать попросту: Япония и Маньчжурия — это две стрекозы, связанные одной бечевкой.
Затем "эти две стрекозы, связанные одной бечевкой", получили одобрение японцев и стали угрозой для других маньчжоугоских чиновников. В то время, когда японцы на Северо-Востоке осуществляли политику "перемещения населения" и на Государственном совете надо было принять новый проект закона, по которому устанавливалось, что в виде компенсации за землю будет выплачиваться 1/4 или 1/5 ее стоимости, то сначала некоторые министры, являющиеся крупными землевладельцами, как, например, Хань Юньцзе, высказались против, не желая нести убытки и боясь народного бунта. В это время опять заговорил Чжан Цзинхуэй:
— Маньчжоу-Го имеет бесчисленное множество земель. Жители Маньчжурии люди грубые, невежественные. Пусть японцы поднимут целину и научат нас обращаться с новой техникой. Обеим сторонам будет выгодно.
Эти слова японцы тоже стали повторять. Так, во время взимания "продовольственного налога" зерном у крестьян каждый год реквизировалось все зерно без остатка. Некоторые министры из-за очень низких закупочных цен, что непосредственно наносило ущерб их интересам, потребовали на Государственном совете под тем предлогом, что крестьяне голодают, повысить закупочные цены на зерно. Японцы, конечно, не могли на это согласиться. Лопять выступил Чжан Цзинхуэй:
— Японцы в Квантунской армии жертвуют своей жизнью; так неужели мы, жители Маньчжурии, не можем отдать зерно? Голод не так уж страшен, пусть голодающие потуже затянут ремни.
Слова "затянуть потуже ремень" стали любимым выражением японцев. Конечно, этот совет к ним самим не относился. Командующий Квантунской армией все время расхваливал мне Чжан Цзинхуэя за то, что тот "хороший канцлер" и "образец японо-маньчжоугоской дружбы". В то время я не задумывался над тем, какое это имеет отношение ко мне. Теперь же, сравнив поведение Лин Шэна и Чжан Цзинхуэя, я все понял.
Пожалуй, больше, чем "дело Лин Шэна", меня взволновало то, что произошло после моей встречи с Дэ Ваном.
Дэ Ван, или князь Дэ, он же Демцуклор, который по указке Японии создал Автономное военное правительство Внутренней Монголии, был монгольским князем. Когда я жил в Тяньцзине, он часто приносил мне деньги, подарил Пу Цзе породистого монгольского скакуна и всячески старался выразить мне свою преданность. На этот раз он приехал в Квантунскую армию по делам и, воспользовавшись случаем, получил разрешение от Квантунской армии приехать ко мне с визитом. Он рассказал о своих делах за прошедшие несколько лет и о том, как было образовано Автономное военное правительство, и при этом невольно высказал свое недовольство тем, что японцы во Внутренней Монголии его не уважают. Дэ Ван говорил, что Квантунская армия сначала много ему обещала, а теперь не выполняет своего обещания. Особенно он был недоволен тем, что не может быть хозяином в каждом деле. Его слова растрогали меня, ведь мы были друзья по несчастью. Я успокоил его. На другой день советник Квантунской армии Ёсиока, атташе при императорском дворе, пришел ко мне с недовольным лицом и спросил:
— Ваше величество, о чем вы вчера разговаривали с Дэ Ваном? — Я почувствовал, что здесь что-то неладно, и сказал, что мы беседовали о самых незначительных вещах.
Ёсиока продолжал допытываться:
— В вашей вчерашней беседе вы выражали свое недовольство японцами?
У меня тревожно забилось сердце. Я знал, что единственный способ — ни в чем не признаваться, а еще лучше от обороны перейти в наступление, и потому сказал:
— Я ничего не говорил о японцах. Вероятно, Дэ Ван все выдумал!
Больше Ёсиока меня не расспрашивал, но я несколько дней не мог прийти в себя от страха. Предположив, что японцы в моей комнате установили аппарат для подслушивания, я потратил много времени, чтобы найти его, однако ничего не обнаружил. "Значит, Дэ Ван выдал меня", — решил я, но для этого тоже не было оснований. Итак, снова появился повод для беспокойства.
Этот случай послужил для меня большим уроком, чем казнь Лин Шэна. Я перестал откровенничать с посторонними, к каждому гостю начал относиться настороженно. Фактически же после моего визита в Японию и моих выступлений, касавшихся этой поездки, количество визитеров, приезжавших ко мне, постепенно уменьшилось, а после посещения Дэ Вана и вовсе свелось к нулю. В 1937 году Квантунская армия установила новый порядок, по которому на моих приемах рядом со мной обязательно должен был стоять императорский секретарь-атташе. После этого я стал чувствовать себя все более скованно.
В первой половине 1937 года, до событий 7 июля, Япония усилила подготовку к войне и в целях укрепления тыла начала подавлять любые проявления патриотизма и антияпонские выступления на Северо-Востоке. 4 января 1937 года по "указу императора Маньчжоу-Го" был опубликован Уголовный кодекс Маньчжоу-Го. После этого начались проверочные кампании, карательные экспедиции, объединения кварталов и участков, укрепление Ассоциации содействия, началось строительство стратегических дорог и укрепленных баз, производилось слияние и укрепление поселков и деревень. На этот раз Япония двинула против 45 тысяч человек объединенной антияпонской армии громадные силы — свыше 20 дивизий. Одновременно повсюду шли аресты членов Общества сопротивления Японии за спасение Родины и всех, кто казался японцам "неблагонадежным". Командующий Квантунской армией расхваливал мне могущество японской армий и ее потрясающие военные успехи. Но их проверочные кампании и карательные экспедиции не достигли успеха, поэтому через год, теперь уже в большем масштабе, начались новые действия против бойцов сопротивления (позднее я узнал, что в них участвовало 700 тысяч японских солдат и 300 тысяч маньчжоугоских солдат). По словам Тун Цзисюня, люди часто пропадали без вести, а аресты не прекращались.
От командующего Квантунской армией или от премьер-министра я не мог получить какой-либо точной информации о происходящем. Лишь Тун Цзисюнь мог кое-что рассказать мне. Он говорил, что "успехи", о которых сообщает мне командующий Квантунской армией, сомнительны. Трудно сказать, кто те бандиты, которых они уничтожают. У Тун Цзисюня был родственник, направленный после своего ареста на строительство какого-то секретного объекта. После окончания строительства почти все рабочие были уничтожены. Лишь несколько человек спаслись. Родственник Тун Цзисюня считал, что упомянутые в газете "бандиты", которых уничтожили японцы, вероятно, и были этими самыми рабочими.
Через несколько дней после того, как Тун Цзисюнь рассказал мне эту историю, внезапно исчез мой бывший английский переводчик У Канъе. Пу Цзе сказал мне, что У Канъе был взят за то, что, будучи в посольстве в Токио, имел связь с американцами. Перед смертью У Канъе просил передать мне письмо с просьбой замолвить за него словечко, но в то время Пу Цзе не осмелился передать мне его. Услышав такие новости, я попросил его не продолжать.
Многие планы и законы, на которые я давал свое согласие в те Дни, были связаны с военными приготовлениями Японии и с усилением ее управления своей северо-восточной колонией. Они включали Первый пятилетний план развития производства, Закон о контроле имущества, реорганизацию правительства, направленные на укрепление японского господства. Сюда же входило внедрение японского языка в качестве государственного. Но самое сильное впечатление произвела на меня женитьба брата Пу Цзе.
Пу Цзе окончил в Японии императорский лицей и поступил в военное училище. Зимой 1935 года он вернулся в Чанчунь и был назначен в дворцовую охрану. С этого времени его знакомые из Квантунской армии часто обсуждали с ним вопрос о женитьбе и постоянно твердили, что мужчина обязательно должен иметь женщину, которая ухаживала бы за ним, что японки самые идеальные жены на свете и т. п. Сначала я не принимал эти разговоры всерьез. Но неожиданно Ёсиока проговорился, сказав, что женитьба необходима для укрепления дружбы между Японией и Маньчжоу-Го и командование надеется, что Пу Цзе женится на японке. Все это меня сильно встревожило. Я посоветовался с моей второй сестрой, и мы решили, что это заговор, что японцы хотят по рукам и ногам связать Пу Цзе, получить ребенка японской крови, который в случае необходимости смог бы заменить меня. Мы решили действовать быстро и женить Пу Цзе. Я вызвал его к себе и предупредил, что появление в доме жены-японки будет означать полный контроль со стороны японцев. Я сказал Пу Цзе, что найду для него хорошую пару, а он должен слушаться меня и не жениться на японке. Пу Цзе согласился, и я послал человека в Пекин, чтобы сосватать ему невесту. Скоро невеста была выбрана, и Пу Цзе она понравилась. Но вдруг появился Ёсиока и грубо заметил:
— Командование надеется, что брат императора женится на японке и докажет этим свои дружеские чувства. Такая женитьба послужит делу укрепления дружбы между Японией и Маньчжоу-Го.
Ёсиока сообщил, что сватом будет сам генерал Хондзё, поэтому следует ждать вестей из Токио. В конце концов Пу Цзе пришлось подчиниться. 3 апреля 1937 года он женился в Токио на Сага Хиро — дочери знатного вельможи, маркиза Сага. Менее чем через месяц по предложению командования Квантунской армии Государственный совет принял Закон о наследовании престола, гласивший: