— Здравствуйте, генерал! — Я с трудом поднял его, и мы вместе направились к гостиной. У меня приподнялось настроение, и в какой-то степени я был благодарен ему за его поступок. Чувство неловкости исчезло. Теперь больше всего я радовался тому, что этот важный для меня человек не забыл прошлое.
Гостиная была обставлена очень богато, однако мебель в ней стояла самая разностильная: столы и стулья из красного дерева, европейские диваны, стеклянная декоративная ширма и т. п. Мы сели за круглый стол друг против друга. Чжан Цзолинь курил одну сигарету за другой и без конца говорил. Начал он с резкого осуждения Фэн Юйсяна за преследование двора, объясняя это желанием последнего захватить дворцовые драгоценности. Сам же он с огромным вниманием следит за сохранностью памятников древней культуры и драгоценностей, и поэтому не только сохранил в прекрасном состоянии императорский дворец в Фэнтяне, но хочет также для большей гарантии вывезти из Пекина уникальную рукописную энциклопедию "Сы ку цюань шу". Затем он сказал с укоризной, что мне не следовало после прихода его войск в Пекин искать убежище в японской миссии, ибо у него было достаточно сил, чтобы защитить меня. Он расспрашивал меня о моей жизни в последнее время и просил сообщать ему, если мне что-нибудь будет нужно.
Я сказал, что хорошо знаю, как он беспокоится за меня, но, поскольку войска Фэн Юйсяна тогда еще находились в Пекине, я был просто вынужден бежать в японскую миссию.
— Мне хорошо известно, — сказал я затем, — как охраняются могилы предков императора и дворец в Фэнтяне, и добрые чувства генерала Чжана мне понятны.
— Может быть, вашему величеству будет угодно поехать в Фэнтянь и жить там во дворце? Со мной вы будете вне опасности, — предложил Чжан Цзолинь.
— Благодарю вас, генерал Чжан…
Однако генерал Чжан Цзолинь не стал продолжать разговор на эту тему и заговорил о моей повседневной жизни:
— Если вам что-либо понадобится, напишите мне.
Чего мне не хватало? Только трона. Но в тот вечер по вполне понятным причинам я не мог об этом сказать.
Мы разговаривали с глазу на глаз, и свидетелями нашего разговора была лишь комната, полная мух. Я сразу же про себя отметил, что мухи, да еще ночью, были бы совершенно невероятным явлением на территории концессии.
Через некоторое время вошел офицер и доложил, что начальник штаба Ян Юйтин просит принять его.
— Не к спеху, пусть подождет! — ответил Чжан Цзолинь.
Я торопливо встал:
— У генерала дела, позвольте откланяться.
— He к спеху, не к спеху, — повторил Чжан Цзолинь.
В этот момент за ширмой промелькнуло женское лицо (как я узнал позже, это была пятая наложница Чжан Цзолиня). Мне стало ясно, что он действительно занят, и я снова стал прощаться. На этот раз он меня не удерживал.
Всегда, когда я выезжал из своей резиденции, за мной следовал японский полицейский в штатском. Не явилась исключением и эта поездка. Не знаю, заметил ли Чжан Цзолинь японца в европейском костюме, стоявшего около автомобиля, но, провожая меня, он громко сказал:
— Если японские черти будут вас обижать, скажите мне. Я их проучу!
Автомобиль снова проехал мимо удивившего меня почетного караула, выехал из сада семьи Цао и возвратился на территорию концессии. На следующий день меня посетил японский генеральный консул и сделал мне предупреждение:
— Если ваше величество еще раз самовольно выедет на китайскую территорию, японское правительство не сможет больше гарантировать вашу безопасность!
Несмотря на то, что Чжан Цзолинь обещал, если потребуется, проучить японцев, а японский генеральный консул даже заявил протест против моего посещения китайской территории, между японцами и Чжан Цзолинем существовала тесная связь. И это знали все. Если бы японцы не снабжали Чжан Цзолиня оружием, вряд ли бы он имел такую огромную армию. Эта встреча возродила в моей душе надежду, и я не обратил внимания на протест консула и тем более на недовольство Чэнь Баошэня и его группы.
В 1927 году, когда в Японии к власти пришел кабинет Танаки, мои надежды на реставрацию усилились еще больше [50]. Приведу отрывок из приговора Международного военного трибунала для Дальнего Востока, опубликованного в 1948 году. В нем говорилось следующее:
"Проводимый премьер-министром Танакой "активный политический курс" заключался в сотрудничестве с властями Маньчжоу-Го, особенно с командующим северо-восточными пограничными войсками и административным главой Маньчжурии и Жэхэ Чжан Цзолинем, с целью расширения тех особых привилегий, которые уже были получены Японией в Маньчжурии. Премьер-министр Танака некогда сделал такое заявление: несмотря на то, что Япония уважает суверенные права Китая по отношению к Маньчжурии и желает по мере возможности осуществить политику "открытых дверей" во всем Китае, Япония полна решимости ни в коем случае не допустить возникновения таких событий, которые нарушили бы спокойствие в данном районе и нанесли ущерб важнейшим правам и привилегиям Японии. Кабинет Танаки настаивал на том, что необходимо рассматривать Маньчжурию как область, совершенно отличную от других составных частей Китая, и заявлял, что в случае, если беспорядки, которые происходят в других частях Китая, затронут Маньчжурию и Монголию, Япония готова силой оружия защитить свои права и преимущества в данном районе".
Тот самый Чжан Цзолинь, который бил мне челом, получив поддержку от кабинета Танаки, стал лидером милитаристов всего Северного Китая и командующим армией умиротворения. Позднее он стал маршалом. Когда войска Чан Кайши двигались на север, японские солдаты, защищавшие "законные" интересы Японии на Северо-Востоке и во Внутренней Монголии, достигли города Цзинань (провинция Шаньдун), в сотнях километров от "защищаемого" ими района, где организовали чудовищные кровавые события. Командующий японской армией Окамура издал указ, в котором сделал предупреждение Чан Кайши (стремясь подчеркнуть свое внимание ко мне, офицер штаба японского гарнизона, расквартированного в Тяньцзине, лично переписал для меня один экземпляр этого указа). Заискивая перед империалистами, Чан Кайши только что перед этим казнил коммунистов, рабочих, студентов, однако, увидев этот указ, он почтительно ретировался из Цзинани и запретил какие-либо выступления против японцев.
К этому времени мои связи с лидерами фэнтяньской группировки были тесными, как никогда.
Эти связи стали совершенно открытыми после моей встречи с Чжан Цзолинем. Чжан Вэньчжи, управляющий делами отца, имел немало близких друзей среди милитаристов фэнтяньской клики. В то время он стал названым братом Чжан Цзунчана и был одним из тех, кто представил мне фэнтяньских генералов. Бывший капельмейстер военного оркестра дворцовой охраны Ли Шикуй теперь тоже стал играть заметную роль в фэнтяньской армии. Именно он представил мне Чу Юйпу и Би Шудэна. Ху Жоюй привел ко мне Чжан Сюэляна. Всем этим генералам, посещавшим меня, не нужно было кланяться до земли и бить челом, как они делали раньше в Запретном городе. Я не жаловал им права приезжать на аудиенцию верхом или в паланкине; они делали лишь легкий поклон или здоровались со мной за руку, после чего держались как равные. В письмах к ним я старался не подчеркивать, что я император. Такая близость к ним объяснялась их отношением к моей реставрации. Прежде всего на меня произвел хорошее впечатление Би Шудэн, ибо он более, чем кто-либо другой, принимал близко к сердцу все мои дела. Его слова: "Люди мечтают о прошлом", "В будущем только монархия может спасти Китай, а ныне дракон не имеет головы" — мало отличались от того, что говорили цинские ветераны. Би Шудэн был командиром корпуса у Чжан Цзунчана и командующим эскадрой в Бохайском заливе. Я возлагал на него довольно большие надежды и поэтому очень переживал, узнав, что его расстрелял Гу Юйпу. После его смерти я связал свои надежды с Чжан Цзунчаном.
Чжан Цзунчан (второе имя Сяо Кунь) был уроженцем уезда Есянь провинции Шаньдун. Когда я встретил его в Тяньцзине, ему было за сорок. На первый взгляд он производил впечатление крепкого мужчины. Однако при близком рассмотрении в глаза бросалась мертвенная бледность лица — это был результат курения опиума. В пятнадцать лет он бродяжничал в Инкоу, был слугой в игорном притоне. Целыми днями водился с босяками, мошенниками, ворами и картежниками. Некоторое время спустя на Северо-Востоке он стал возглавлять мелкую банду разбойников, а позднее перебрался во Владивосток, где служил частным сыщиком при корпорации китайских купцов. Он сорил деньгами направо и налево. Умел быстро установить связи с нужными людьми, содержал публичные дома, игорные притоны, опиумокурильни и благодаря тесному сотрудничеству с русской жандармерией и полицией стал признанным авторитетом среди преступного мира во Владивостоке.
После Учанского восстания революционная армия Юга послала своих эмиссаров к китайско-русской границе, с тем чтобы уговорить главаря местных бандитов по кличке Люпуль (Лю Юйшуана) присоединиться со своими людьми к ним.
После усиленных переговоров бандиты Лю вошли в состав кавалерийского полка, а сам Лю стал его командиром. Так как Чжан Цзунчан выступал во всем этом посредником, он сопровождал их до Шанхая, и уж не знаю каким образом, но сам он стал командиром полка революционной армии, а Лю, назначенный командиром дивизиона, оказался под его началом. Когда вспыхнула "вторая революция", он перешел на сторону контрреволюции и, совершив массовые убийства революционеров, завоевал расположение Фэн Гочжана, став командиром батальона его охраны. Он быстро продвигался по службе, и вскоре его назначили командиром 11-й дивизии. Потерпев поражение в провинциях Цзянсу и Аньхой, он бежал из Центрального Китая и нашел прибежище у Чжан Цзолиня, став у него командиром бригады. Благодаря поддержке фэнтяньской армии он постепенно поднимался от должности командира дивизии до командира корпуса, от поста военного комиссара провинции Шаньдун до главнокомандующего по истреблению бандитов в провинциях Цзянсу, Аньхой и Шаньдун. Наконец он стал командующим объединенной армии в провинциях Чжили и Шаньдун, где фактически был местным императором.
За его темное прошлое газеты на Юге называли его "собачьим генералом", а затем перекрестили в "длинноногого генерала", так как он всегда позорно бежал, когда терпел поражение.
[50] Танака тайно докладывал японскому императору: "Чтобы завоевать Китай, прежде всего необходимо захватить Маньчжурию и Монголию. Если все это будет выполнено, то остальные государства в Азии и на южном берегу Тихого океана сами капитулируют перед нами. Получив возможность распоряжаться Китаем, его сырьем и всеми его ресурсами, мы сможем в дальнейшем завоевать Индию, Малайский архипелаг и даже Европу". Танака писал: "Первым шагом было завоевание Тайваня, вторым — завоевание Кореи. Мы уже осуществили это, и нам осталось предпринять третий шаг — захватить Маньчжурию и Монголию и всю территорию Китая…"