Третья сила. Россия между нацизмом и коммунизмом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сведения оказались не совсем точными — Георгий Николаевич Жиленков, впоследствии один из организаторов и руководителей Русского Освободительного Движения, генералом и вообще военным никогда не был. Он был секретарем Ростокинского райкома партии в Москве. В районе его было около 400 тысяч жителей и приблизительно 18 тысяч членов коммунистической партии. При небольшой насыщенности беспартийного населения членами партии большевиков пост, занимаемый им, был очень крупным и ответственным в административном советском аппарате. Секретари райкомов, более или менее полновластные и почти бесконтрольные руководители отдельных, иногда очень больших, территориальных и административных единиц. Секретари райкомов — это костяк руководящего состава коммунистического партийного и государственного советского аппарата. А секретарь райкома в Москве — это уже почти правительство. Не то правительство, которое подписывает официальные указы и распоряжения, не наркомы или, каких теперь называют, министры, снимаемые с занимаемых должностей, как домашняя прислуга, по телефонному звонку, а то, настоящее, которое всем руководит, всё знает и берет на себя ответственность за решения — партийная верхушка. В недавно сформированную 24-ую ударную советскую армию Жиленков был командирован как член Военного совета с правом, в случае нужды, заменить командующего армией. В те дни, когда армия была взята немцами в кольцо и пыталась выйти из окружения, Жиленков командующим ею и оказался. После того, как с остатками ликвидированной армии он попал к немцам в плен, и было обнаружено впоследствии, кто он, его как командующего армией немцы записали генерал-лейтенантом. Так он им и остался до самого конца. Появление его с этой стороны было не банальным. Когда без всякой надежды на выход из окружения сдавались в плен последние остатки армии, ему удалось затеряться в солдатской массе. В качестве простого солдата он и был взят. Набор во вспомогательные части немецкой армии из советских военнопленных был в то время уже очень распространенным явлением. Как доброволец попал в такую часть и он.

В октябре 1941 года был под Москвой, на фронт возил боеприпасы и раненых с фронта. За все это время имел десятки раз возможность быстро и без всякого риска перейти обратно. Когда немцы разбитыми и обмороженными в панике бежали от Москвы, он вместе со своей колонной делил общую участь. От Москвы немцы откатывались под ударами частей Красной Армии, которыми командовал и генерал Власов, позднее возглавитель и организатор Освободительного Движения, давший ему и свое имя.

Жиленков был опознан. Его указал кто-то из солдат штаба его армии. Он был арестован и самолетом доставлен в Берлин. Позднее, когда он был уже на свободе, я узнал его ближе. Для меня всегда были непонятными причины, побудившие его вести себя так, как он вел себя первые восемь месяцев с этой стороны фронта. Почему он не бежал обратно, столько раз имея возможность для этого, он позднее, в разговоре, объяснял мне так: — Вы, кажется, неплохо знаете советскую жизнь, но есть в ней что-то, что можно понять, только пожив там… Критика советского строя, — я сужу по здешним книгам, газетам и журналам, — начинается обычно с того, что говорят о тяжелом материальном положении, до которого советское правительство довело народ. Это верно, но не это самое главное… Другие находят, что тяжелее материальной нужды — неуверенность в завтрашнем дне, психологический гнет. Это уже ближе к истине, но и это еще не то. Психологический гнет заключается не в постоянном страхе, не в невозможности самостоятельно жить даже в своем внутреннем мире, а совсем в другом. Если вы член партии и непросто член партии, а какой-нибудь руководитель, вы должны быть все время в состоянии энтузиазма, в состоянии восторга, в состоянии непоколебимой веры и в вождя, и в каждое его указание. Если вы только согласны со всем этим — этого мало, этого недостаточно. Вы должны гореть. Можете представить мое положение секретаря райкома. В неделю я обычно три, иногда четыре раза выступаю на митингах, собраниях и заседаниях. Это значит, что я должен три-четыре раза в неделю быть горящим факелом для других. Это трудно, если вы действительно верите, это невыносимо физически, если у вас веры ни на грош нет. Вы хотите спросить — так что же, все верят? — нет, не все. Верят немногие, почти никто. Но все умеют лгать. И знаете, лгать не только словами, не только глазами, а жестами, походкой, манерой разговаривать — всё это должно быть искуснейшей ложью. Если она будет слишком грубой и заметной, вы враг… Она бывает иногда непереносимой, но уйти от нее нельзя… Член партии не может сам выйти из партии. Его могут выкинуть, но последствие — быть прокаженным на всю жизнь, ждать ареста в первую голову, при первой же новой чистке. На той степени партийной лестницы, где стоял я, нети этой возможности. С этой ступени только два пути — или вперед наследующую, или в могилу. Уж если оттуда выкинут, из партии, то шанс остаться в живых очень незначителен… Вот, здесь я слышал от вас, что нацизм называют сытым большевизмом… Это неверно. Здесь вы можете стоять в стороне. Исполняйте то, что вам прикажут, держите язык за зубами, и вас, в общем, никто не тронет. А там — нет. Там старое правило- «кто не с нами, тот против нас» — остается до сих пор в силе. А быть с «нами» в моем положении это значит всё время рваться вперед, все время пылать, или все время лгать. И днем и ночью, где бы вы ни были, вы должны следить за собой. С этим сживаешься. Можно думать, можно разговаривать с другими, смеяться, но в подсознании у вас все время живет это чувство — нужно лгать. И это стоит такого нервного напряжения, что люди изнашиваются, стареют гораздо быстрее, чем где-нибудь. Вы знаете, это звучит дико, но здесь — в плену, в подневольном труде, в чуждом, враждебном мире, у врагов, я в первый раз в жизни почувствовал себя свободным человеком. Можете вы это представить? Я. — один из руководителей партии, в недалеком будущем, может быть, кандидат, а потом член Центрального Комитета, высшего управительного органа страны! Что же чувствовали простые солдаты и офицеры, попавшие в плен со мной?.. Мне не нужно гадать и расспрашивать об этом очевидцев, — я видел всё своими глазами. Видел и не мог не сделать выводов… По прошествии первых дней мне прошлое стало казаться каким-то кошмаром, тяжелым наркозом, под которым я был несколько лет. Если бы даже можно было, я просто не мог бы вернуться в состояние того угара, в котором прошли годы жизни…

О том, что перед ним была открыта дорога к большой партийной карьере, я раньше, чем от него, слышал и от других москвичей партийцев, знавших его издалека, но слышавших о нем очень много. Для крупной партийной карьеры у него было и особое качество, за которое дорого заплатили бы многие советские вельможи, — Жиленков был человеком «без прошлого», без всяких компрометирующих родственных связей, часто являющихся балластом для продвижения вверх по партийной лестнице, — он вышел из беспризорных. Но это было не всё. Глядя на его совершенно исключительную работоспособность, наблюдая недюжинный ум, можно было понять и представить — на каких людях держится административно-советский строй, какие люди не дают потонуть ему в мире противоречивых и иногда, казалось бы, несовместимых друг с другом хозяйственных и организационных вопросов.

Происхождения он был, вероятно, не очень «простого», то есть едва ли из рабочей или крестьянской семьи. И черты лица, и руки, и манера держать себя и что-то еще, трудноуловимое, — всё говорило о многих поколениях предков, не в поте лица добывавших свой хлеб…

— Георгий Николаевич, и это единственная причина, помешавшая вам вернуться? — спрашиваю я.

— Нет. Была еще одна.

— Какая же?

— Скитания по лесу с простыми солдатами, крестьянами и рабочими открыли мне глаза на отношение их, а значит, и всего народа, к советской власти и к советскому строю. Вам, вероятно, трудно будет представить, что в бытность там, в Москве, я никогда и предположить не мог, что партия, одним из руководителей которой долгие годы был и я, так глубоко погрязла в преступлениях и что она так ненавистна народу. В Москве — знаешь только о Москве, да и то не обо всей, а только о той, которая вокруг вас.

— И это всё? — донимаю его я.

— И еще не всё. Была еще одна причина, менее принципиального порядка. Возвращаться нельзя было, то есть можно было, но не хотелось до конца своей жизни догнивать где-нибудь на Колыме с клеймом предателя и врага народа, а для этого достаточно побыть на этой стороне только два часа! Я не чувствовал за собой никакой вины, которую нужно было бы искупать. Наоборот, мною было сделано всё, чтобы избежать этой катастрофы. Но всё это уж не так важно…

— Что же важнее этого?

— Важнее всего — все свои силы отдать действительно своему народу, а не партии, которую я столько лет отождествлял с народом. Жиленков недолго задержался у нас. Командующий средним участком восточного фронта, фельдмаршал Клюге, решил организовать, как потом оказалось, на собственный страхи риск, крупное соединение из добровольцев-военнопленных. Отбор людей и формирование первой бригады было предложено Жиленкову. Летом 1942 года он уехал с этой целью в Смоленск. Командиром бригады, принимавшим участие в формировании, был назначен полковник Владимир Боярский, в недалеком прошлом командир советской дивизии, тяжело раненным взятый немцами в плен.

Небывалое до сих пор создание крупной воинской части было понято и солдатами, и офицерами формирующейся бригады как начало исполнения общерусских желаний и надежд. Считалось, что бригада — это только первая по счету, что за ней будут формироваться десятки других и таким образом будет создана русская армия. Устав, форма были приняты свои, русские, что было особенно существенно, так как создаваемые с осени 1941 года батальоны носили немецкую форму. Немцев рассматривали как союзников, если они будут благоразумны, и возможных врагов в будущем, если благоразумие им изменит. Впрочем, уже самый факт формирования говорил о том, что возврата к розенберговской восточной политике, по-видимому, не будет.

Бригада была сформирована, вооружена и обучена в предельно короткий срок. После парада только что сформированной части командующий фронтом отдал приказ о включении ее в состав немецких соединений, указав определенный участок на линии фронта, который она должна была занять. Это было обманом со стороны фельдмаршала Клюге, на который Жиленков и Боярский реагировали самым решительным образом. В штаб фронта был послан ответ с изложением точки зрения командования и всего состава бригады — «… бригада является частью будущей русской армии и действовать будет только в ее составе. Состав бригады считает, что она создана для осуществления русских целей освобождения России от большевизма и свои отношения к немецкой армии рассматривает как союзные»…

В штабе фронта это заявление произвело впечатление разорвавшейся бомбы. В бригаду был отправлен офицер штаба с предупреждением, что если командование бригады не исполнит приказа командующего фронтом, то бригада будет разоружена, а командный состав предан военно-полевому суду.

Полковник Боярский во время разговора с делегатом штаба нарисовал план расположения немецких воинских частей в этом районе и стрелками показал, где и как он предполагает обороняться и где атаковать в случае нападения со стороны немцев.

Скандал перерастал всё имевшее до сих пор место. Бригаду оставили в покое. Вопреки настоянию фельдмаршала Клюге расстрелять бунтовщиков, Жиленкову и Боярскому были даны гарантии неприкосновенности и они были вызваны в Главную Ставку для переговоров. Некоторая уступчивость и мягкость немцев в данном случае объяснялись отчасти и тем, что хорошо вооруженная, прекрасно укомплектованная русская часть стояла в тридцати километрах от фронта. Завязавшийся с ней бой мог отразиться на целом участке неожиданными последствиями.

Но и у русских было положение безвыходное. Что делать? Куда идти? Уходить к большевикам — это значит поголовная смерть, да и не за тем люди оказались с этой стороны фронта. Начать военные действия против немцев — никаких шансов продержаться хотя бы неделю. Немцы проявили выдержку. Договорились, что бригада не выступит на фронт как немецкая часть, а будет расформирована на батальоны, которые сохранят русскую форму и русских офицеров и в таком состоянии будут ждать, когда вопрос с формированием русской армии решится в общих масштабах.

Недоверие немцев было вполне обоснованным. При самом маленьком накоплении русских антибольшевистских сил, как правило, начинались сразу же трения, нередко переходившие в открытые столкновения с немцами. Это было только логично — немцы рассматривали эти силы только с точки зрения использования их в своих интересах, русские же хотели служить интересам лишь русского народа и, прежде всего, делу освобождения его от большевизма. Но, конечно, не с тем, чтобы место сталинских сатрапов было занято гитлеровскими гауляйтерами.

Удар был жестоким, разочарование беспредельным. Когда бригада была расформирована и батальоны разведены по разным местам, было приказано сменить русское командование каждого из них на немецкое, заменить русскую форму формой вспомогательных частей и превратиться, по существу, в такие же батальоны вспомогательных войск, какие формировались немцами и раньше. Офицеры и солдаты батальонов протестовали круто и решительно. Кончилось дело тем, что батальоны почти все по очереди, перебив вновь назначенных командиров-немцев, ушли в лес. Часть их там попала в руки большевиков, часть пополнила число партизан Третьей Силы.

После этого немцами была сделана еще только одна попытка. Летом 1943 года была сформирована бригада Гиля. На этот раз результат был еще печальнее. Бригада ушла в лес лишь частично; большая часть ушла просто на ту сторону к большевикам во главе с командиром Гилем. Ответственность за исход этой попытки несло СС, так как оно было инициатором и контрагентом в переговорах.

Гиль, вернувшись в Москву, получил орден и благодарность «за выполнение особых заданий партии и правительства».

После этого немцы не решались на формирование русских частей крупнее батальона почти до самого конца войны.

Фельдмаршал Клюге был очень разочарован и огорчен своим неудачным опытом. Потом, будучи переведен во Францию, он, говорят, не переставал требовать ареста и расстрела Жиленкова и Боярского. Что его желание не было удовлетворено, показывает, что и наверху были какие-то силы, которые не хотели отталкивать в стан открытых врагов русский антибольшевизм… Незнакомец, широко улыбаясь, со словами — «Очень приятно, познакомимся», протягивает мне руку.

Мне кажется, что я до сих пор чувствую крепкое рукопожатие и глубоким басом названную им свою фамилию — Власов.

После первого знакомства я вижусь и разговариваю с ним подолгу каждый день.

После отъезда Жиленкова Василий Иванович еще много раз приходил по утрам с сенсационными новостями. Приезжали и генералы, и ученые, имена которых были известны не только в Советском Союзе, партийные работники, крупные и помельче, писатели и артисты, о которых я слышал еще задолго до войны. В поисках Сидорчука меня больше всего интересовали генералы. Но Бонапарта среди них не было. Василий Иванович был в курсе всех приездов и отъездов почему-то раньше, чем кто-либо другой в нашей лаборатории. Но самое крупное событие в нашей тогдашней жизни он как-то просмотрел. Однажды, это было в конце ноября 1942 года, я был один в своей комнате и собирался уже уходить. Вдруг короткий стук и за ним сразу же открывается дверь. В комнату входит незнакомец высокого роста, сухой, с типично военной прической бобриком. Он как-то заполняет всё свободное пространство комнаты сразу. Из-за его спины появляется наш профессор. Театральным жестом показывая в мою сторону, говорит:

— А вот это наш эмигрант, о котором мы вам говорили, тоже военнопленный взят в берлинском окружении.

Глава III

Андрей Андреевич Власов