Третья сила. Россия между нацизмом и коммунизмом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Немец бьет опять. Старик поднимается и опять твердит всё то же:

— Бей еще!

В тяжелых унтер-офицерских мозгах зашевелилась какая-то мысль. Немец спрашивает:

— Штой такой? Почему? Зачем бей? За что?

— За то, что я вас ждал, — отвечает крестьянин, выплевывая кровавую слюну.

Не знаю, выдуман ли этот случай или действительно имел место, но он, как нельзя лучше, характеризует отношения между народом и пришедшим завоевателем.

О происшедшем в народе душевном переломе мы узнали и по тому, что с фронта, вместе с ликующим «гром победы раздавайся», стали доноситься и другие мелодии — об ожесточенном сопротивлении, о жгучей ненависти к завоевателю. В плен уже не сдавались, как два месяца назад, целые дивизии, корпуса и армии, число одиночных перебежчиков сократилось в несколько десятков раз. Роль советского народа в войне была окончена. На смену выходил русский народ.

Приезжающие с фронта в отпуск солдаты и офицеры (многие из них хорошо говорят по-русски) рассказывают потихоньку в семьях, своим знакомым и друзьям о невиданном, небывалом во время этой войны сопротивлении русских. О том же самом говорят переводчики из русских эмигрантов, которых к концу 1941 года вернули в Германию.

В знакомой русской семье я встретился с одним из них, только что вернувшимся с фронта. Друзья предупредили, что за несколько месяцев он постарел на десять лет — вернулся нервнобольным, — и что рассказывает о пережитом очень неохотно. Он действительно почти не участвовал в общем разговоре и только потом, когда разошлись гости и кроме хозяев и меня не осталось ни одного человека, разговорился. О причинах своего возвращения рассказал скупо и коротко.

— В небольшом городке, на среднем участке фронта, немцы поймали группу молодежи, партизан. Они не были партизанами в полном смысле этого слова — жили в городе и, по-видимому, должны были быть только связью между той стороной и партизанской группой. За месяц до этого их перевезли ночью на самолете и сбросили с парашютами. С ними была маленькая отправная радиостанция… Меня как переводчика вызвали для допроса. Отказаться я не имел права, хотя был при воинской части и к комендатуре никакого отношения не имел: это было бы равносильно самоубийству. Не отказался еще по одной причине: думал, что, может быть, как-нибудь смогу им помочь, знаете ведь, от переводчика много зависит… Допроса, собственно, никакого не было, потому что ни один из обвиняемых не проронил ни слова. Только последний, кажется, самый молодой, ему едва ли было больше семнадцати, на повторное требование офицера назвать свое имя, глядя ему прямо в глаза, спокойно, даже как-то лениво сказал: «мне противно с вами разговаривать»… Приговор был коротким — расстрелять всех четырех… На следующий день их вывели во двор комендатуры. Молодой офицер, недавно переведенный откуда-то из Голландии, страшно нервничал. Перед тем, как дать последнюю команду, он просил меня перевести несколько слов о том, что по немецким законам каждый из них может выразить свое последнее желание, и спросить, не хочет ли кто-нибудь из них что-либо передать родителям или, еще не поздно, сказать что-нибудь в свое оправдание… Я им перевел. Мертвая, тишина… Вдруг одна из девушек спокойным звонким голосом говорит: «Кончайте эту комедию. Стреляйте. Нам холодно…» В ее глазах, обращенных к офицеру, было столько холодного презрения, что он отвернулся и подал сигнал… Вернувшись домой, он написал письмо родителям и застрелился.

Через несколько дней переводчику было приказано сдать форму и вернуться обратно в Германию. Перед отъездом он был вызван в комендатуру, где уже другой комендант взял с него подписку о том, что он никогда не будет рассказывать о виденном здесь и слышанном.

У меня этот рассказ перевернул всё в душе. Первый раз за всё время меня покинула уверенность в верности выбранного нами пути. Я не мог заснуть всю ночь: правы ли мы? не ошибаемся ли? Может быть, действительно наше место на той стороне? Не просмотрели ли мы чего-нибудь? Если при советском строе может родиться и расти такая молодежь, не оправдал ли он тем самым свое существование? Не преступление ли перед родиной самое наше пребывание здесь?

С другой стороны, полгода тому назад — миллионные армии, сдающиеся без боя в плен, сотни тысяч добровольно перешедших на эту сторону. И после них — вот эти дети.

Утром на службе, оставшись один с глазу на глаз с профессором, я рассказал ему о вчерашнем и о своих мыслях.

На него мой рассказ не произвел такого впечатления, как я подсознательно ожидал.

— Дорогой мой, такая молодежь в России была, есть и будет. Это и есть Россия, а не СССР, русский народ, а не советский. В России сейчас поднимаются на борьбу силы, по сравнению с которыми Гитлер с его бронированными дивизиями — пигмей. Говорить сейчас о возможности немецкой победы могут только слепцы… Но вы знаете, такую же светлоглазую молодежь двадцать пять лет расстреливают и в сталинских застенках, только ни вы здесь, ни многие из нас там не слышали и не знают ничего об этом. Я знаю, я сидел с этой молодежью в концлагере, где были вот такие же герои, о каких рассказываете вы. Они с такой же святой отвагой пытались бороться и против Сталина… Гитлер — недоучка. Он не доучился у Сталина. Знаете, как вот этот случай выглядел бы в СССР? Здесь вам рассказал переводчик, вы — кому-то другому, да и он рассказал не вам первому, вот об этом и знают все. Вы не спали ночь, а другой пойдет за этой молодежью следом. В СССР этого быть не может. По-советски это сделано было бы иначе. Переводчик, при первых же признаках его слабости, был бы расстрелян. Он никому бы не смог рассказать ни о том, что он видел, ни о том, что он пережил. Офицер там самоубийством не кончил бы. Нашу молодежь там расстреливают люди особой подготовки и особого склада души. Их презрением не тронешь. А если бы кто-нибудь и проявил такую слабость, как застрелившийся немец, его объявили бы запутавшимся в шпионских делах и расстреляли бы до самоубийства. Машина уничтожения инакомыслящих — это единственное, что работает там безотказно и бесперебойно. Сила там в том, что всё это делается в гробовом молчании. Тот, кто оказывает сопротивление советской власти, не видит перед собой зовущих примеров, и каждый, поднимая руку на тиранию, чувствует себя начинателем. А это очень трудно. Гитлер создал газовые камеры, о которых вы как-то рассказывали мне. И вот мы уже знаем об этом, знает, наверное, и весь мир. В СССР не узнал бы никто. Ничто не проникает за каменные стены подвалов НКВД… 16 миллионов человек гниют там в концлагерях, это почти 10 % населения страны. Посчитайте, какой процент это будет от мужского населения. А ведь в мире об этом или не знают или не верят этому. — Он помолчал. — Рассказанный вами случай говорит только о том, что войну с Россией Германия выиграть не может, как не может ее выиграть никто, если не привлечет на свою сторону русский народ…

Кончился 1941 год. Новый год мы встретили большой компанией на квартире одного из членов организации в восточной части Берлина. Достали несколько бутылок кисловатого вина, которое хозяйка дома, женщина воинствующе непьющая, немилосердно разбавила водой, «чтоб надольше хватило». Тот, кто имел продовольственные карточки, срезал их на две недели вперед — ужин получился на славу. За одним общим большим столом — на сооружение его была использована чуть ли не вся мебель квартиры от ночной тумбочки до шкафа, положенного на стулья, — собралось больше двадцати человек. Большая часть гостей — вчерашние советские граждане, вступившие в организацию или здесь, за рубежом, или еще в России. Среди них четверо рабочих — «осты», с риском больших осложнений ускользнувшие на эту ночь из лагеря. Было двое старых членов, ушедших с первой партией в Россию. Они только что пробрались обратно с большим докладом о состоянии нашей работы и об общем положении в занятых областях. После ужина вполголоса пели песни — под Новый год это можно, — читали стихи, перемежая всё это вспышками общего разговора, воспоминаниями, рассказами о пережитом. Песни пели народные русские, и новые, свои…

«Бьёт светлый час за Русь борьбы последней…»

Дружным безголосым хором старательно выводим, больше переживая слова, чем музыку:

«За новый строй, за жизнь и честь народа, За вольный труд, за мир родным полям…»

Пели недавно вошедшую в моду «Мы поколение суровых людей», автор ее, член организации, сидел сейчас в немецком концентрационном лагере. Друг, написавший музыку, был убит немцами в Польше.

Пели и знали, что эти же самые песни, так же вполголоса, в это же время поют единомышленники и друзья и в далекой России, и оставшиеся на Балканах, в лагерях военнопленных и рабочих. Пели и знали, что в безграничном русском мире мы пока единственная организованная русская сила, готовящаяся к борьбе за подлинно русское дело. С востока идут русские люди, борются и умирают, чтобы отстоять свою тюрьму, умирают за интересы ненужные им и, в конце концов, враждебные. С запада идут такие же русские люди под руководством немцев. Эти борются против большевизма, но за что — тоже не знают. Нас мало. Мы еще очень слабы по сравнению с борющимися гигантами. Но мы растем, мы будем расти за счет и одних и других.

Между песнями вспоминаем друзей, погибших за общее дело и там, в России, и здесь, в Германии. Вспоминаем далеких единомышленников на Дальнем Востоке, в Англии и Америке — как-то они там? У них положение тоже не из легких, вроде нашего, только наоборот — их там считают врагами союзников, а нас, если мы не победим, будут, вероятно, обвинять в том, что были союзниками врага. Если победим — судить не будут, а будут славословить за дальновидность и героизм, за мужество и жертвенность. Стихов читали много — Гумилева, Есенина, но еще больше своих, плохих и хороших, но очень искренних и страстных. Тема единственная — родина, Россия. Одно из прочитанных, посвященное Гитлеру, врезалось в память больше других. Оно было размножено потом на ротаторе и, вопреки элементарнейшей осторожности и конспирации, чуть ли не каждым членом организации, особенно из молодых, носилось в кармане:

Кем послан ты? Диаволом иль Богом?

Не все ль равно! Как ураганный смерч,

По нашим разухабистым дорогам

Пронесший истребление и смерть.

Ты сгинешь и развеешься в сугробах,

И, радость отомщенья затая,

Чудовищным и необъятным гробом