Прямо по проезжей части огромными шагами несся Петр Первый. За ним козлиным галопом скакал Пушкин. Следом, подобрав юбки, прыгала через лужи Екатерина Великая. Процессию замыкал бородатый дядька в штормовке и с огромным рюкзаком. Его, как змеи, обвивали со всех сторон ремни фотоаппаратов.
Инспектор взял в рот свисток, но прежде чем свистнуть, протер глаза. Когда он снова посмотрел на мост, там никого не было.
Глава 12
Лик его ужасен
— Опа, клоуны! — дверь в квартиру Жозефины открыл уже изрядно хмельной Вован. — Жопа, вылезай! К тебе родственники из деревни приехали!
Петр Алексеевич решительно отодвинул его в сторону. «Но-но, без рук!» — зарычал было сосед, но тут в дверь протиснулся дюжий Бабст, и хам, недовольно ворча, ретировался в сторону кухни.
Савицкий постучал в дверь Жозефины. Никакой реакции. Он постучал сильнее и требовательнее. Снова тишина.
— Что случилось? — забеспокоилась княжна. — Он ее убил?
В щель пробивался свет. Петр Алексеевич потрогал дверную ручку: комната была не заперта. Он распахнул дверь.
Жозефина Павловна сидела за столом, подперев голову рукой, и быстро-быстро чиркала что-то в истрепанных школьных тетрадках. На ней была строгая коричневая блузка и такого же цвета юбка чуть ниже колена. Волосы — на этот раз не парик, а свои собственные — оказались заколоты на затылке в аккуратную кичку, волосок к волоску. На носу у нее косо сидели очки в тонкой металлической оправе.
Рядом с пачкой тетрадей стояла пепельница, переполненная окурками. В левой руке учительница держала тлеющую сигарету. На вошедших она даже не посмотрела.
— Все ясно, — сказал Живой, указывая в угол комнаты, где рядком стояли четыре пустые поллитровые бутылки. — Последняя стадия. Русский язык и литература. В таком виде она никого не узнает. А иногда и не замечает. Я один раз с двумя телочками сюда заявился, а телочки такие, без комплексов. Все соседи под дверью собрались — кто осуждал, кто завидовал, а эта такая сидит, тетрадки проверяет. Ну, я тогда...
— Подробности излишни, — прервал его Петр Алексеевич. — Ей можно как-то помочь?
— Сейчас проверим, насколько глубоко она в образе, — пожал плечами Паша и подошел поближе.
— Жозефина Пална, я тетрадь дома забыл, — произнес он с интонациями второгодника-дегенерата.
Княжна зааплодировала. Бабст хмыкнул.
Реакции со стороны хозяйки не последовало, но Живой, ободренный аплодисментами, развивал наступление. Откинув голову назад и вытянув вперед правую руку, он продекламировал:
— Еще ты дремлешь, друг прелестный? Пора, красавица, проснись!
Жозефина медленно подняла голову и сфокусировала взгляд. Щеки ее заалели, глаза заблестели, губы слегка приоткрылись, плечи расправились. Она вскочила на ноги и бросилась Паше на шею.
— Сашенька! Ты все-таки пришел! Я знала, знала! Я сердцем чувствовала, что это случится сегодня. Сколько лет я тебя ждала, милый!
Живой осторожно подхватил друга на руки, усадил его обратно за стол и плюхнулся рядом. Остальные на цыпочках прошли в комнату: изрядно промокшим под дождем потомкам Собакиных не терпелось переодеться из царского в сухое, а Бабст хотел поскорее заняться патиной.
— Значит, допилась, старая, — констатировал Живой, отодвигая в сторону пепельницу и тетради.
— Да разве я старая, Сашенька? — зарыдала Жозефина. — А что же ты не шел, когда я моложе была? Помнишь, как там у тебя: «Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется, была...»
— Это она всерьез? — встревожился Савицкий.
Как джентльмен, он пропустил Веру в гримуборную Жозефины, а сам стоял посреди комнаты в мокром костюме Петра и дергал себя за ус. Ус не отклеивался. Жозефина перевела на него счастливый безумный взгляд.
— Здравствуйте, Петр Алексеевич! — сказала она. — Я вас точно таким и представляла. Как Саша писал: «Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен. Он весь, как божия гроза... »
Савицкий покосился на себя в зеркало и поправил мокрую треуголку.
Жозефина вдруг уронила голову на стол, всхлипнула и затихла. Петр Алексеевич устало прислонился к стене.
— В общем так, ребята, — сказал он. — Надо бы ее отрезвить. А то все это плохо кончится. Костя, сможешь сделать раствор?
— Полчаса понадобится, — ответил Бабст. — А эксперимент-то с патиной будет?
— Вымотался я, если честно, — признался Савицкий. — Может, завтра с утра?