Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Объяснения, которые провожатый вопил среди скрежета, стука, рыка, запечатлелись в моем пассивном и равнодушном уме. Мол, сила горения отходов увеличивается год от года — с ростом доходов населения — и делает ненужным добавление угля или мазута. Мол, ежегодное сжигание 740 000 тонн отбросов позволяет после покрытия потребностей завода продать 850 000 паротонн энергии. Мол, сжигание образует тонны кокса и дает возможность зимой отапливать все ближайшие районы. Эти чудеса — и многие другие — лишь усугубляли мое уныние, потому что все они были отмечены знаком смерти. Правда в том, что этот ад воплощает полную и окончательную победу — до испепеления, до пустоты — приличных людей над отщепенцами. С уничтожением бытового мусора огнем, гетеросексуальное общество делает великий шаг вперед к стандартизации, уравниванию, устранению всего иного, неожиданного, творческого.

Окровавленный, раненый, уязвленный, я снова вернулся в свое логово. Я разделся — основополагающее действие, сбрасывание социальных лохмотьев, высвобождение тела и члена. Встреча с телом — всегда счастливое, утешительное событие, придающее мне вкус к жизни на целый день. Большой зверь, знакомый и теплый, верный, неподкупный, послушный, никогда не подводивший меня, никогда не предавший, орудие охоты и наслаждения, сообщник всех моих приключений, что всегда на передовой, подвергаясь рискам и получая удары, пока я кружу между кроватью и ванной, голый, как Адам, — кажется, он следует за мной, как верный пес, — и я всегда с сожалением закрываю его по утрам в тюрьму из одеяний, вступая в поединок с гетеросексуальным миром. Я ничего для него не делаю, разве только запрещаю себе две главные отравы — табак и алкоголь, заурядный порок, смехотворное утешение тех, кто впрягся в тяжкую телегу приумножения рода. Здоровье для меня не только первое условие исканий и игр. В той — довольно большой — мере моей уверенности в себе я надеюсь избежать низкой смерти из-за болезни или старости. Нет, дорогой костяк, худой и нервный, неутомимо идущий по следу дичи, ты не раздуешься в гетеросексуальной тучности, не изведаешь ни отеков, ни опухоли. Ты умрешь поджарым и воинственным, погибнешь в неравной борьбе, куда ввергнет тебя любовь, а почести тебе воздаст холодная сталь…

Я, человек, подверженный запорам, излечился бы, если бы по утрам имел под рукой морду гетеросексуала и мог покрыть ее своим говном. Обосрать гетеросексуала. Но не слишком ли ему будет много чести? Разве говно мое — не чистое золото по сравнению с его ничтожеством?

Потеря Флеретты, унижение, которое претерпела моя агрессивность со стороны суконного комиссара, и в довершение всего отверстый у моих ног ад Исси — вот три момента, исходно, может быть, и случайные, но выстроенные моим умом по законам коварной логики (я обезоружен, комиссар сначала преграждает путь, потом отступает, открывая зияющие врата ада), ввергли меня в настрой черней чернил, — и несколько часов сна, которые я мог себе позволить днем, зарядили меня новой энергией. Мало сказать, что я извергал языки пламени, поспешая на ужин к аббату Куссеку. Я был возбужден настолько, что несколько метров, отделявших отель от церкви, показались мне слишком короткими, и я обошел квартал, чтобы набрать побольше воздуха.

Я всегда восхищался способностью священнослужителей создавать вокруг себя особую, свойственную им атмосферу, которая может находиться в полной противоположности к окружающей их среде. Мне случилось как-то набрести в самом центре Парижа на женский монастырь. Я глазам своим не поверил. Обитель, сад, огород, раскрашенные статуи святых, колокольный звон, размечающий главные этапы дня, — все способствовало тому, чтобы воссоздать и сохранить, в нескольких метрах от метро, кусок деревни — вечной и набожной. Дом священника церкви Святого Духа тоже представляет собой довольно оригинальный анклав на улице Домениль, но дух, который чувствуешь там с момента появления, тоньше, и понадобится не менее двух часов беседы с Тома, чтобы уяснить себе тонкое равновесие духовности, византийства и эротики, которое его характеризует. Конечно, этот дом, выходящий первым этажом на довольно многолюдную парижскую улицу, образует анклав тишины, набожности и медитации, но было в белых стенах, на которых иконы и лампады лежали золотыми дрожащими пятнами, нечто большее, чем просто деревенский приходский дом.

Мне открыл сам Тома, и если моя ночная эскапада и телефонный звонок от комиссара заронили бы хоть малейшее беспокойство по поводу его расположения ко мне, меня тут же обнадежила бы его любезность и тихая и нежная радость, которыми он меня встретил.

— Я сразу хочу тебя успокоить, — сказал он с порога. — Она здесь. Она ждет тебя. Жандарм вернул мне ее сегодня утром.

И он вернул мне Флеретту, встреча с которой, признаюсь, чуть не выжала из меня слезу.

— Моя тростевая шпага! Знаешь, как я ее зову? Флеретта! В память о нашем Фаворском тайном обществе.

— И в память о мальчике, которым ты был и которому дали прозвище Флеретта!

— Да, Тома Куссек. Холостой выстрел!

Мы обняли друг друга за плечи и тихо, но глубоко, тепло рассмеялись, глядя друг другу в лицо, и каждый видел другого в глубине серого туннеля, зеленого рая детских любовей. Как это было хорошо после перехода через гетеросексуальную пустыню, полную зловоний и злобы, — вновь обрести наше братское и незапамятное сообщничество!

Ужин, поданный старой служанкой, по всей видимости глухой и немой, был долгим и изысканным, составленным из блюд, которые я люблю, — творений чистых и нераспознаваемых при первом подходе, которые так же соотносятся с обычной едой, как абстрактная живопись с фигуративной. Служанка ставила блюда перед Тома, затем исчезала. Тогда он принимался за дело, и было в его жестах одновременно столько точности и явного следования тайным предписаниям, что невольно на ум приходило сравнение с жестами жреца, но такого жреца, что не режет глотки быкам и не пускает кровь баранам, а обнажает категории, взрезает сущности. Он заметил любопытство, с которым я за ним наблюдал, и на мгновение прервался, чтобы сказать мне слова, которые раскрывали сущность его характера:

— Что поделаешь, так уж сложилось: у меня никогда не было склонности к низкому!

Мы вспомнили «Фавор» и нашу маленькую группу.

— Я не сохранил связь ни с кем из флеретов, — заверил он меня, — и, однако же, сохранил удивительно четкое воспоминание о каждом. Так и вижу всех нас в этом основополагающем возрасте, когда, выходя из лимбов детства, мы по-новому раскрывали глаза на мир. Задним числом я испытываю к нам огромную нежность. Не имея детей, считаю своими детьми этих мальчиков, частью которых, как это ни парадоксально, являюсь я сам и с которыми нахожу, без всякого сомнения, родственное сходство.

— Тогда мы одновременно обнаружили, кто мы такие и что нам нечего ждать от гетеросексуального общества, — сказал я. — Отцы колледжа сами безгранично были преданы этому обществу, от которого, однако, их отделял целибат. Я восхищаюсь проворством, с которым мы образовали касту, замкнутую в своей тайне и ощетинившуюся презрением. Я по-прежнему верен и тайне, и презрению, — я обязан им тем, что стал собой и даже достиг некоторой степени счастья.

— Я тоже обрел ту касту, о которой ты говоришь, но совсем другим способом, опытом монашества. Видимо, я слишком быстро забыл урок флеретов. В духовной семинарии я пережил тяжелый кризис, от которого меня вылечили годы, проведенные в монастыре. Мы еще поговорим об этом. Зато я научился не презирать гетеросексуальную массу. Не думай, что я отрекся от какой-либо из привилегий. Мы — властелины жизни. Если классифицировать всех существующих людей по их изобретательному гению, то получилась бы большая пирамида, имеющая в основании обильную и бесплодную толпу, и у вершины — великих творцов. Так вот, я утверждаю, что у ее основания пропорция гомосексуалистов была близка к нулю процентов, но на вершине приближалась бы к ста. Однако надо бороться с искусом гордыни. Наше превосходство над гетеросексуальной массой — не очень заслуженное. Бремя продолжения рода полностью раздавило женщин, и наполовину — мужчин-гетеросексуалов. Легкие и веселые, как путешественники без багажа, мы представляем собой по отношению к гетеросексуалам то же, что они по отношению к женщинам. Знаешь ли ты, что означает слово «пролетарий»? Этимология та же, что и у слова «пролиферация», размножение. Значит, пролетарий характеризуется не своей профессией, как обычно считают, а своей сексуальностью. Пролетарий — значит многодетный, впряженный в тяжелую повозку продолжения рода. Мы — соль земли. Но он — сама земля. Мы не можем обойтись без него, хотя бы в любви. Потому что любовь с гетеросексуалом обладает несравненным вкусом, ты это знаешь. Гетеросексуалы — это наши женщины.

Я ответил ему, что гомосексуалист, видимо, меньше стремился бы выразить свое презрение к отцу семейства, с его одомашненным в интересах общества членом и работой, если бы последний не питал по его адресу ненависть, смешанную с завистью. Раб с шумом сотрясает цепи и требует контрацептивных методов, права на аборт, развода по обоюдному согласию, способных, как он думает, дать ему игристую, бесплатную и легкую любовь вечной весны гомосексуалиста. Отец семейства абсурдно требует от женщин, чтобы они подвергали себя худшим истязаниям и оставались стройными и бесплодными, как юноши, тогда как неискоренимое материнское призвание требует от них быть тучными и плодными. И, гоняясь за гомосексуальным идеалом, он питает по отношению к гомосексуалистам ненависть сидящей на цепи собаки — к свободному и одинокому волку.

— Все это Жакерия, — сказал Тома. — Гетеросексуальные плебеи восстают на сеньоров, жгут замки, устраивают бойни, как сегодня гитлеровцы. Но эти беспорядки ничего не меняют в главном, что высечено в плоти и тех, и других. Человек «родился» или не «родился». Притча о мещанине во дворянстве прекрасно применима к нашему случаю. Как низкородный господин Журден, гетеросексуал, хочет вести свободную и бескорыстную жизнь дворян — гомосексуалистов. Но его пролетарское положение напоминает ему о себе тем тяжелей, чем чаще он от него отклоняется. Кто-то погряз в крови, грязи и немыслимых наркотиках. Кто-то пресмыкается под гнетом жен и детей, от которых тщетно старался избавиться в течение всей жизни, проведенной в бесчинствах, но те не отстают и живут за его счет. А кстати, тот комиссарик, с которым ты имел дело сегодня утром! Вполне могу открыть тебе его тайны, он доверил их мне, когда я не был связан обетом тайны исповеди. Он довел до смерти девушку, пытаясь при помощи аборта избавить ее от ублюдка собственного зачина, и теперь, трижды разведясь, живет один, деля свое скудное жалованье с целым выводком, который вдобавок его ненавидит, так как держит его в виновниках нищеты, в которой они бьются. Он обвинял секс в том, что тот испортил ему жизнь и посеял вокруг него несчастье. Я внес одно уточнение: то, что стало причиной этих злосчастий, — гетеросексуальность, прожитая как гомосексуальность. Словом, я довольно нахально указал ему источник его ошибок.

Он прервался, чтобы приготовить кофе с помощью целого алхимического набора, принесенного на подносе служанкой.

— Враждебность несчастных вроде него к нам, привилегированному сословию, обласканному богами, слишком хорошо понятна, — продолжал он. Впрочем, она может быть и целительна поскольку диктует нам соблюдать тайну, оставаться в тени, иметь безупречную одежду на публике. Не предадим никогда свое призвание одиноких ночных охотников.

Я возразил, что если материальное и абсолютно внешнее ограничение действительно можно обратить себе на пользу, то постоянное моральное давление гетеросексуального общества, увы, может иметь на гомосексуалиста опасное коррумпирующее и растворяющее воздействие. Так обстоит дело со всеми меньшинствами, подавляемыми и ненавидимыми большинством. Большинство фабрикует карикатурный образ человека меньшинства и силой принуждает его воплощать этот образ. И принуждение тем более неизбежно, что карикатура не совсем лишена основания. Она строится из нескольких черт — реальных, но увеличенных без меры и выпяченных при исключении всех остальных. Поэтому то же давление заставляет еврея становиться жидом — низкорослым, крючконосым, жадным, американского негра черномазым — ленивым, тупым наркоманом, североафриканца арабчиком — лгуном, вором и насильником, и то же давление явно толкает гомосексуалиста в шкуру педика. Что такое педик? Это — послушный травле пролетария гомосексуалист.

— И когда это послушание доходит до апогея, — добавил он, — оно приводит в итоге к трансвестизму. Трансвестит — это абсолютный триумф гетеросексуала над гомосексуалистом, отверженным и полностью отброшенным в другой пол. Это царь Иисус в терновом венце, с тростником в руке и красной туникой на плечах, оскорбляемый солдатней. Но оценил ли ты масштаб его реванша? Если сам по себе гомосексуалист на порядок мужественней гетеросексуала, являющегося его женщиной, то когда он низвергнут, растоптан, трансвестирован, — творческий гений возносит его за пределы собственного смехотворного образа, и он побивает женщину на ее собственном поле. Поставив всю мужскую силу на службу женского вида, он становится такой блистательной женщиной, элегантной, тонкой и породистой — суперженщиной, что без труда затмевает женщин настоящих, которые имеют неосторожность к нему приблизиться.

— Гомосексуальность — требовательная функция. Она ждет от избранника силы вынести исключительную судьбу. И часто мы становимся свидетелями классической драмы слишком слабого избранника, заурядного человека, помимо воли выдвинутого в первый ряд. Наследный принц, не способный править, чьи узкие плечи горбятся под пурпурной массой королевской мантии, чья голова клонится под золоченой тяжестью короны. Такой человек не снесет атмосферного гнета ненависти гетеросексуалов. Униженный, растоптанный, он сможет только выпить до дна протянутый кубок с желчью. И никто из нас не поручится, что достаточно силен, чтобы полностью отбросить яд, который пролетарии примешивают ко всякой его еде, ко всякому питью, к воздуху, которым дышит. Но он преуспеет тем лучше, чем более сохранит свою тайну.

— У этого отравления существует доказательство от противного, — сказал я в свою очередь. — В странах, где гомосексуальность законна и полностью принята — античная Греция, сегодняшние мусульманские страны, — феномен педика и трансвестита отсутствует. Аналогичным образом, если евреям удалось бы когда-нибудь объединиться в нацию, они тут же потеряли бы все характеристики жидов, которые навязывают им антисемитские большинства. И тогда мы увидим евреев-крестьян или ремесленников, евреев-атлетов, военных, евреев светловолосых, щедрых, кто знает, может, даже евреев-гомосексуалистов?

— Я удивлюсь, если они зайдут так далеко, — возразил он. Потому что, видишь ли, здесь мы затрагиваем область религии. Пока евреи хранят верность Ветхому Завету, они ближе к третьему этапу духовной революции, куда я перешел только после второго, с которого начал и который единственный дает все шансы гомосексуальности.

Я попросил его объяснить подробнее, потому что мне показалось, что он собрал в нескольких словах целую теологическую систему. Ужин закончился. Мы покинули столовую часть и перешли в глубь комнаты, где в камине из известкового камня полыхал огонь. Я не смог сдержать гримасы.

— Опять огонь! А знаешь, я сегодня днем совершил настоящее сошествие в ад? Я посетил завод по сжиганию городских отбросов в Исси-ле-Мулино. Это Данте и Пиранезе одновременно!

Он заметил мне, пока мы устраивались, укладывая ноги на каминные подставки, что у огня есть множество личин, и ад, несомненно, является из них наименее убедительной.