Человеческая природа и социальный порядок: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Помимо этих явных наследственных склонностей, существует бесчисленное число других, некоторые из которых, возможно, носят столь же явный характер, но большинство — неуловимы, неопределенны и спорны. Более того, все эти склонности, включая упомянутые, быстро развиваются, трансформируются и переплетаются с социальным опытом, порождая множество сложных чувств и настроений, которые никто не в состоянии удовлетворительно объяснить. Действительно, поскольку они очень сильно изменяются по мере изменения формирующей их социальной жизни, то их невозможно четко определить и исчерпывающе описать. Каждой эпохе и стране присущ свой собственный, более или менее специфический способ чувствования, равно как и свой образ мыслей. В этой области не бывает законченности.

Хотя инстинктивные эмоции, возможно, замешаны во всем, что мы делаем, их роль такова, что мы редко или вообще не можем объяснить человеческое поведение лишь на их основе. В человеческой жизни они вообще не бывают сколь-нибудь значительным мотивом специфических форм поведения, но лишь импульсом, чье конкретное выражение зависит от образования и социальной ситуации. Они действуют только через сложное, социально обусловленное единство мысли и чувства.

Если, например, мы говорим: «Война — это следствие инстинкта драчливости», то произносим фразу, заключающую в себе так мало истины и столь многое игнорирующую, что это делает ее, практически, ложной. Война уходит корнями во многие инстинктивные склонности, но все они трансформированы образованием, традицией и социальной организацией, так что изучать ее истоки — значит, изучать весь процесс общественного развития. А это требует, помимо всего прочего, детального исторического и социологического анализа: едва ли что-либо еще способно так повредить подлинному познанию и рациональному исследованию причин войны, как приписывание им драчливости и развитие этой темы[4].

То же самое можно сказать и по поводу ссылки на предполагаемый стадный инстинкт или «стадное чувство» при объяснении множества других феноменов, включая поведение возбужденной толпы, страх одиночества, следование увлечениям и моде, раболепство перед вождями и власть пропаганды. Все это, как и война, требует детального изучения социальных предпосылок. Ссылка на инстинкт, как заметил профессор Финдли[5], это «легкий, догматический путь объяснения явлений, причины и следствия которых гораздо сложнее, чем могут себе представить такие авторы». В самом деле, я не знаю никаких свидетельств существования стадного инстинкта, в отличие от инстинктов страха и гнева; и многие считают, что явления, которые призваны объяснить этот инстинкт, вполне могут быть объяснены симпатией и внушением, не требующими какого-то особого инстинкта. Наличие последнего представляется мне постулатом индивидуалистической психологии, нужным ей для поиска каких-то особых мотивов, объясняющих коллективное поведение. Если вы считаете человеческую природу прежде всего социальной, вы в подобных мотивах не нуждаетесь[6]. Действительно, среди психологов, психоаналитиков, биологов, экономистов, педагогов и других, кто интересуется инстинктом, но охотно уклонился бы от изучения истории или социологии, широко распространена склонность закоротить поток причинности, направляя его напрямую от инстинкта к социальному поведению, минуя сложную спираль социального процесса, через которую на самом деле он протекает и в котором трансформируется. Это пример общей ошибки, партикуляризма, который заключается в заострении внимания только на одном факторе в сложном целом. Социальные вопросы в силу своей многофакторности таят особый соблазн для такой ошибки, относительно которой никакая бдительность не будет чрезмерной.

Как нам следует понимать отношение разума и инстинкта? Это зависит от нашего взгляда на уже обсуждавшийся вопрос: либо инстинкт — только постоянные модели поведения, либо он может включать в себя еще и инстинктивные эмоции, которые выражают себя в пластичном поведении. Если мы ограничиваемся первым определением, тогда инстинкт и разум исключают друг друга, поскольку сущность разума в том и состоит, чтобы приспосабливать поведение к меняющимся условиям; но если мы примем второе, тогда разум и инстинкт совместимы.

Фиксированные инстинкты не требуют общего контроля: жизнь нажимает на кнопку, а наследственный механизм делает остальное. Но обучаемые инстинкты предполагают учителя. Их необходимо направлять, развивать, координировать и организовать так, чтобы они были эффективны, — а это задача разума. В известном смысле разум — это согласованная работа сознания; это умственная организация, продиктованная требованиями разнообразной и изменчивой жизни человека. Он обращается с грубой энергией инстинктивных склонностей подобно тому, как офицер обращается с новобранцами, обучая и тренируя их до тех пор, пока они не станут единой командой, способной решать любую задачу в любых условиях. Когда мужчина хочет жениться, разум подсказывает ему, как при существующем порядке вещей ухаживать и завоевать избранницу и как удержать ее, завоевав, т. е. руководит сложным поведением, адаптированным к настоящему, но при этом частично еще движимым врожденными эмоциями.

Разум с этой точки зрения вытесняет и замещает инстинкт не больше, чем командир — рядового; он источник высшей организации, контролирующей и трансформирующей энергию инстинкта. Действительно, разум сам представляет собой некую инстинктивную предрасположенность в широком смысле этого слова, склонность сравнивать, комбинировать и организовывать деятельность сознания. Животные тоже обладают им до некоторой степени, и уникальность человеческого разума заключается только в степени развития: его можно сравнить с простым солдатом, взявшим команду на себя благодаря своим необыкновенным способностям и ставшим со временем генералом.

Вся человеческая история в отличие от истории животных — это естественный результат тех особенностей человеческой психологии, которые мы обсуждали. Это процесс, доступный только виду, наделенному способными к обучению инстинктивными склонностями, и организованный частично благодаря разуму в пластичное и растущее социальное целое. Это целое, чутко реагирующее на внешний мир тысячами способов и в самом себе несущее разнообразную и мощную энергию, беспрестанно вырабатывает новые формы жизни, которые мы описываем как прогресс или упадок сообразно тому, считаем ли мы их лучше или хуже прежних. Эти изменения не требуют какой-либо перестройки наших наследственных способностей. Наследственный базис — инстинктивные, но способные к обучению способности — сравнительно неизменен, и в этом отношении нет особых оснований считать, что тевтонские племена, из которых многие из нас происходят, сейчас стали существенно иными, чем были тогда, когда Цезарь воевал с ними и описывал их. Если бы мы могли поменять местами тысячи младенцев того времени и тех, кто сейчас лежит в колыбели, то, возможно, разница была бы незаметна. Они выросли бы по нашему образу и подобию, водили бы автомобили вместо военных колесниц, читали бы газеты — в общем, играли бы в те же человеческие игры, в какие в наше время играет большинство из нас.

И наконец, что мы имеем в виду под человеческой природой? Это выражение используется очень неясно, но существует, по меньшей мере, три значения, которые можно очертить более или менее точно. А уточнив их, мы, возможно, сумеем ответить и на извечный вопрос: изменяется ли человеческая природа?

Этот термин может означать, во-первых, сугубо наследственную природу человека, порожденную его зародышевой плазмой, бесформенные импульсы и способности, которые мы считаем врожденными, но о которых мы очень мало знаем — из-за того, что они обнаруживают себя только в качестве фактора социального развития. Эта природа, похоже, изменяется очень медленно, и у нас нет никаких оснований полагать, что мы с рождения очень уже отличаемся от наших предков, которые жили, скажем, тысячу лет назад[7].

Этот термин может означать, во-вторых, социальную природу, сложившуюся в человеке на основе простых форм близкой общности или «первичных групп», особенно семьи и соседства, которые встречаются повсеместно и которые повсюду оказывают единообразное воздействие на индивида. Эта природа состоит, главным образом, из определенных первичных социальных чувств и установок, таких, как сознание своей связи с другими, любовь к согласию, обида на недоверие, подражание и чувство социальной справедливости и несправедливости, формируемых стандартами группы. Это, мне кажется, очень близко к тому, что подразумевают под «человеческой природой» в повседневной речи. Мы имеем в виду нечто гораздо более определенное, чем наследственные склонности, о которых большинство из нас ничего не знает и при этом более фундаментальное и широко распространенное, если не универсальное, в жизни человека — как в древней истории и у отдаленных от Центров цивилизации народов, так и здесь и сейчас. Так, когда мы читаем, что братья Иосифа ненавидели его и не могли спокойно говорить с ним из-за того, что их отец любил его больше остальных, мы говорим: «Конечно, такова человеческая натура». Эта социальная природа гораздо более изменчива, чем наследственность, и если она «одна и та же во всем мире», как мы обычно говорим, то из-за того, что первичные группы, в которых она формируется, в чем-то похожи. Если они каким-то образом существенно изменятся, человеческая природа изменится вместе с ними.

У этого термина есть и третий смысл, который далеко не нов, особенно для дискуссий вокруг достоинств и недостатков человеческой природы. Его нелегко определить, но он отличается от предыдущих тем, что отождествляет человеческую природу с некоторыми специфическими типами поведения, такими, как скаредный эгоизм и щедрость, воинственность и миролюбие, компетентность и неумелость, консерватизм и радикализм и т. п. Другими словами, здесь происходит отход от универсальности самой идеи и фиксируются элементы, обусловленные конкретными ситуациями и социальными установлениями. Человеческая природа в этом смысле предстает в высшей степени изменчивой, потому что поведение, на ней основанное, меняется как под воздействием морали, так и под влиянием других воздействий. Оно может быть эгоистичным, некомпетентным, вздорным и консервативным сейчас, а несколько лет спустя или в другой ситуации — щедрым, миролюбивым, действенным и прогрессивным — все зависит от того, чем оно вызвано и как организовано. Возможно, самое распространенное заблуждение, с которым мы сталкиваемся в этой связи, состоит в постулате неизменности человеческой природы. При этом подчеркивают те ее аспекты, в которых она предстает не лучшим образом, и отсюда делается вывод, что она будет таковой всегда. Говорят, что неизменная человеческая природа всегда была и будет причиной войн и экономической алчности. Напротив, по мере того, как эти явления исчезают или берутся под контроль, мы можем сделать вывод, что человеческая природа в этом смысле подвержена изменению.

Но в более широком смысле это такая природа, главная черта которой — способность к обучению, и поэтому она сама не нуждается в изменении, чтобы быть неисчерпаемым источником изменений в поведении и социальных институтах. Мы можем заставить ее работать, практически, как угодно, если научимся ее понимать, подобно тому, как умный механик может применять по своей воле универсальные законы массы и движения.

Глава I. Общество и индивид

Органическая связь — Общество и индивид как стороны одного и того же явления — Ложность их противопоставления — Различные формы этого заблуждения — Общеизвестные вопросы и как на них можно ответить

«Общество и индивид» — это на самом деле тема всей этой книги, а не только ее первой главы. Моя главная цель — объяснить с разных точек зрения, что такое индивид, рассматриваемый как часть социального целого; конкретная же цель данной главы — представить лишь предварительное понимание предмета, которое затем будет развернуто и снабжено разнообразными иллюстрациями.

Если мы примем эволюционную точку зрения, то связь между обществом и индивидом предстанет как органическая связь. То есть мы увидим, что индивид неотделим от человечества в целом, он является его частицей-подобием, получающим свою жизнь от этого целого посредством социального и биологического наследования — воистину так же, как если бы человечество было буквально единым телом. Индивид неделим и неотделим: связующие нити наследственности и образования пронизывают все его существо. А, с другой стороны, социальное целое до некоторой степени зависит от каждого индивида, потому что каждый привносит в общую жизнь нечто неповторимо свое, чего не может сделать никто другой. Таким образом, мы имеем дело с «организмом» в широком смысле этого слова, с живым целым, состоящим из дифференцированных частей, каждая из которых выполняет некую особую функцию.

Это справедливо по отношению к обществу в целом как человечеству, а также к любой конкретной социальной группе. Университет, например, — это единое целое, состоящее из студентов, преподавателей, администрации и т. д. Каждый из них более или менее зависит от всех остальных, так как все вносят свой вклад в общее дело. И именно индивидуальность каждого, его функциональное отличие от остальных придают ему особую значимость. Профессор палеонтологии выполняет работу, которую никто, кроме него, не может выполнить, и то же самое, хотя, возможно, и с меньшей очевидностью, относится ко всем преподавателям и студентам. Органический подход подчеркивает как единство целого, так и собственную ценность индивида, объясняя одно через другое. Что такое футбольная команда без защитника? Нечто почти столь же бесполезное, что и защитник без команды. Высокоразвитый индивид может существовать только внутри и посредством высокоразвитого целого, и наоборот.

Эта идея кажется простой, и так оно и есть, но она настолько противоречит нашему привычному образу мыслей, что имеет смысл взглянуть на нее с различных точек зрения.

Обособленный индивид — это абстракция, чуждая опыту, равно как и общество, взятое в отрыве от индивидов. Реальность — это человеческая жизнь, которую можно рассматривать как со стороны ее индивидуальности, так и в социальном, то есть всеобщем, аспекте, но которая на самом деле всегда остается одновременно и индивидуальной, и всеобщей. Другими словами, термины «общество» и «индивиды» обозначают не отдельные явления, но лишь коллективный и дистрибутивный аспекты одного и того же явления; причем отношение между ними такое же, как и между другими выражениями, одно из которых обозначает группу как целое, а другое — членов группы: например, армия и солдаты, класс и ученики и т. д. Это справедливо для любой социальной общности, большой или малой: семьи, города, народа, расы или человечества в целом, неважно, сколь велика, сложна и устойчива группа — нет никаких оснований считать ее существенно отличной в этом отношении от наименьшей, простейшей и наиболее подверженной изменениям группы.

Таким образом, если и есть какое-либо различие между этими двумя аспектами, то оно скорее принадлежит нашей точке зрения на объект, нежели самому рассматриваемому объекту: когда мы говорим об обществе или употребляем любой другой термин, обозначающий коллектив, мы фиксируем внимание на чем-то общем, относящемся ко всем людям, тогда как, говоря об индивидах, мы игнорируем это общее и рассматриваем их как нечто обособленное. Так, «кабинет» может состоять из президента Линкольна, секретаря Стэнтона, секретаря Сьюварда и т. д.; но, когда я говорю «кабинет», я имею в виду не то же самое, что и при перечислении этих лиц по отдельности. Общество или любая сложная группа может при простом наблюдении очень отличаться от своих членов, если рассматривать последних одного за другим, — так, человек, который смотрел на армию генерала Гранта с Миссионэри Ридж видел нечто иное, чем если бы разглядывал вблизи каждого солдата. Точно так же и картина состоит из множества квадратных дюймов раскрашенного холста, но если вы станете рассматривать их последовательно один за другим, то, даже перебрав все, самой картины, тем не менее, не увидите. Во всех подобных случаях имеется система, или организация, которая как целое представлена в своих частях. В этом и только в этом смысле существует различие между обществом и индивидами, которые его составляют, различие, коренящееся не в фактах, как таковых, а в ограниченности восприятия наблюдателя. Исчерпывающий взгляд на общество был бы также исчерпывающим взглядом на индивидов, и, наоборот, между ними не было бы различия.

И точно так же, как не существует общества или группы, которые не являлись бы коллективной картиной личностей, не существует и индивида, который не мог бы считаться частичной картиной социальной группы. Он не существует обособленно: благодаря наследственному и социальному факторам своей жизни человек включен в целое, частью которого он является, и рассматривать его отдельно от целого столь же искусственно, как и рассматривать общество отдельно от индивидов.

Если сказанное справедливо, то, конечно же, ошибкой является обычная манера противопоставлять общество и личность как нечто обособленное и антагонистическое по отношению друг к другу. Слово «социальный» оказывается употребляемым, по меньшей мере, в трех весьма различных смыслах, ни один из которых, однако, не означает ничего, что могло бы считаться противоположным индивидуальному или личному.

В самом широком смысле это слово означает то, что присуще человечеству в его совокупности, обществу в его самом пространном и расплывчатом значении. В этом смысле индивид и все его атрибуты социальны, поскольку все они так или иначе связаны с общей жизнью и являются частью совокупного развития.

Слово «социальный» также может означать то, что свойственно непосредственному общению, живой беседе и личным симпатиям, — короче говоря, иметь смысл «общительный». Это уже нечто совсем другое, но не большая антитеза индивидуальному, чем первое; именно в этих отношениях индивидуальность наиболее очевидным образом существует и выражает себя.

В третьем смысле это слово означает «способствующий коллективному благосостоянию» и, таким образом, становится почти эквивалентным «моральному», как в тех случаях, когда мы говорим, что преступление или похоть вне- или антисоциальны; но и это значение неправильно было бы считать антитезой индивидуальному, поскольку зло, конечно же, не более индивидуально, чем добро. Слово «социальный» должно быть противопоставлено «аморальному», «жестокому», «эгоистичному» или какому-то другому слову, имеющему этический смысл.

Существует множество выражений, которые тесно связаны в словесном обиходе с данной спорной антитезой. Это такие, например, слова, как индивидуализм, социализм, партикуляризм, коллективизм[8]. Они, на мой взгляд, употребляются с большой долей неопределенности, так что использующему их всегда приходится разъяснять, в каком смысле его следует понимать. Я вовсе не собираюсь придираться к конкретным и частным формам выражения, и в той мере, в какой оказывается, что они обладают значениями, выражающими реалии жизни, я ничего против них не имею. Почти то же самое, что и о нынешней манере использования слов «индивидуализм» и «социализм» в их противопоставлении друг другу, можно сказать о тех же словах без суффикса «изм». Я не нахожу, что в жизни есть две отдельные и противоположные тенденции, которые можно было бы по праву назвать индивидуализмом и социализмом, во всяком случае не в большей степени, чем в ней существуют две отдельные и противоположные сущности — общество и индивид, олицетворяющие эти тенденции. Явления, обычно называемые индивидуалистическими, всегда социальны в том смысле, что они выражают тенденции, вырастающие из совокупной жизни, и, наоборот, так называемые социалистические явления всегда имеют очевидный индивидуальный аспект. Эти и схожие с ними термины, возможно, весьма удобны для описания бытующих ныне теорий и программ, но то, что они пригодны для исследовательских целей, кажется сомнительным. Чтобы их использовать, им следует, мне кажется, дать более адекватное, нежели теперь, определение.

Например, обо всех основных эпохах европейской истории по тем или иным соображениям можно было бы говорить (а о большинстве из них так и говорят) как об эпохах индивидуалистических и без отступления от сегодняшнего значения этого слова. Римская империя времен упадка была индивидуалистична, если считать, что деморализация общества и принцип «каждый сам за себя» служат признаком индивидуализма. Таким же был и последующий период политической смуты. Феодальная система часто рассматривается как система индивидуалистическая из-за относительной независимости и изоляции небольших политических образований — уже в совершенно ином смысле этого слова. Затем проходят эпохи Возрождения, Ренессанса и Реформации, о которых снова на совсем иных основаниях обычно говорят как об утверждении индивидуализма. Далее мы вступаем в XVII и XVIII столетия — скептические, переходные — и, опять-таки, индивидуалистические; и так вплоть до нашего времени, которое многие считают самым индивидуалистическим из всех. Возникает вопрос, может ли слово, имеющее столько значений, значить что-нибудь вообще?

Всегда существует некоторая путаница в понятиях, когда говорят о противоположности между индивидом и обществом в целом, даже когда то, что подразумевает автор, достаточно очевидно: точнее было бы считать, что либо один индивид противостоит многим, либо одна часть общества противостоит другим его частям, и таким образом избегать смешения двух аспектов жизни в одном и том же выражении. Когда Эмерсон говорит, что общество — это заговор против независимости каждого из его членов, мы должны это понимать так, что любая специфическая склонность, которую обнаруживает одна личность, в той или иной степени входит в противоречие с общим направлением склонностей, сложившихся у других людей. Она не более индивидуальна и нисколько не менее социальна в широком смысле, чем другие склонности, проявляющиеся у большинства людей. Тысяча человек — точно такие же индивиды, как и один, а человек, который на первый взгляд стоит особняком, укоренен в общем потоке жизни точно так же и с той же необходимостью, как и любой другой из тысячи. Новаторство так же социально, как и ортодоксальность, гениальность — так же, как и посредственность. Эти различия подразделяются на индивидуальные и социальные, на то, что привычно или устоялось, и на то, что необычно или ново. Другими словами, где бы вы ни обнаружили жизнь общественную, там вы найдете и жизнь индивидуальную, и наоборот.

Я считаю поэтому, что антитеза общество versus индивид ложна и пуста в качестве общего или философского утверждения о человеческих отношениях. Какой бы идеей ни руководствовались те, кто противопоставляет эти слова и их производные, в результате они получают понятие о двух отдельных сущностях или силах; и, конечно же, такое понятие не соответствует фактам.

[4] Книга «Социальная психология» профессора МакДаугала (McDougall. Social Psychology), которая появилась через несколько лет после первого издания этой книги, теперь широко известна в качестве образцовой работы в данной области.

[5] An Introduction to Sociology, p. 72.

[6] Представление о том, что коллективное поведение обусловлено «стадным инстинктом», кажется, во многом обязано своей популярностью Ницше, который много и в пренебрежительном смысле говорил об этом, чтобы оживить свою антидемократическую философию.

[7] Профессор И. Л. Торндайк (Е. L. Thorndike) — автор глубокой работы «О подлинной природе человека».

[8] Равно как и свобода воли, детерминизм, эгоизм и альтруизм, которые содержат в себе, по моему мнению, сходную ошибку.