Человеческая природа и социальный порядок: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нам нравятся люди, которые проявляют интерес к тому, что мы говорим и делаем, прислушиваются к нашему мнению, но сами в то же время, несомненно, тверды и независимы. То же и с писателем: мы требуем от него смелого и решительного высказывания собственного взгляда и позиции, но при этом и духа терпимости и радушия, понимания того, что он, в конце концов, лишь малая часть огромного мира.

Кроме того, в одних случаях образ я — это подражательный набросок в предполагаемом стиле того человека, с которым в последний раз говорили; в других — это жесткая, традиционная, безжизненная копия, которая утратила всякую связь с породившими ее силами, подобно византийским мадоннам до начала эпохи Чимабуэ[87], в третьих же — это истинное произведение искусства, в котором индивидуальные склонности и влияние мастера сливаются в гармоничное целое. Но у каждого из нас есть такой образ, если только наше воображение не стоит ниже человеческого уровня. Когда мы говорим о личности как о независимой от чужого мнения и самодостаточной, мы всего лишь имеем в виду, что, имея характер твердый и конструктивный, она не нуждается в ежедневных встречах с расположенными к ней людьми. Она вполне может заменить их своим воображением, воспринимать одни влияния и отвергать другие, выбирать себе лидеров, свой индивидуальный стиль и таким образом добиться характерного для себя вполне закономерно. Я, равно как и все высшие мыслительные функции, является продуктом социального внушения.

Честность — более гонкий род чувства собственного достоинства. Оно обычно означает либо самоощущение человека, либо нечто, что другие люди думают и чувствуют по отношению к нему и, таким образом, с помощью общепринятого языка иллюстрирует тот факт, что частная и социальная стороны я неразделимы. Честность человека в его собственном ощущении, и она, так же как и его репутация, предполагаемая им в сознании других людей, чьим мнением он дорожит, — суть две стороны одной медали. Невозможно постоянно придерживаться высоких образцов честности в собственном сознании, не чувствуя, что другое сознание или сознания их разделяют и следуют им. Если непосредственное окружение человека деградирует, он может найти прибежище в книгах или памяти, где его воображение смогло бы создать лучшее окружение из благородных людей для поддержания этих образцов; но если ему не удается сделать этого, то планку, конечно, не Удержать. Чувства высшего блага и справедливости, как и другие чувства, находят свой источник и обновление в общении. С другой стороны, мы не можем отделить идею чести от идеи искреннего и твердого личного характера. Мы не сможем выработать привычку думать о чем-то высоком — даже если позаимствуем идею об этом у других, — пока не создадим себе ментального образца. Здоровое сознание не может быть честным в своих внешних проявлениях без внутреннего развития совести, воспитывая себя от внешнего к внутреннему, как говорит Гете.

Физиологические теории этики — чего, конечно, сознательно не предполагали их авторы — превращают такие побуждения идеального, как честность, в нечто неосуществимое, экстравагантное и иррациональное. Они объясняют их устоявшимся строем языка и не считают в конечном счете чем-то убедительным. Однако такой взгляд не подтверждается непосредственным наблюдением социальной жизни. На самом деле честь человека, как он ее понимает, и есть его непосредственное и подлинное я, управляющее его поведением, независимо от каких-либо физиологических предпосылок. Предпочтение чести самой жизни — вовсе не романтическое исключение в человеческом поведении, а нечто весьма типичное для подлинно человеческого существования. Ничтожная или опустившаяся личность может спасти свою жизнь, пожертвовав честью, и так же может поступить кто угодно в минуты паники или иного рода деморализации, но нормальный человек в окружении ближних, сохраняя свое социальное самочувствование, так не поступит. История повествует о многих народах, завоеванных из-за недостатка дисциплины, ошибок в стратегии или из-за несовершенства оружия, но мы редко читаем о чьей-то действительной трусости в том смысле, что они не были готовы встретить смерть в бою. А готовность пойти на смерть обычно означает, что чувство чести господствует над ужасом и болью. Повсюду в античном мире римские легионы сталкивались с людьми, боявшимися смерти не более, чем они сами, и умевшими столь же умело ее сеять. В Мексике и Перу аборигены тысячами погибали в отчаянных битвах с испанскими отрядами. Древнейшие сообщения о наших германских предках указывают на тот строй чувств и действий, которые физическое самосохранение строго подчиняли чести. «Для каждого члена клана смерть лучше, чем трусливая жизнь», — говорит Беовульф[88], и, видимо, не может быть сомнений в том, что повсюду это был общий принцип поведения, так что трусость была редким явлением. В современной жизни мы видим то же подчинение ощущения чувству долга у солдат, да и в сотнях других профессий, связанных с риском для жизни, — не как героическое исключение, а как обычную практику простых людей. Мы видим то же самое во всеобщей готовности скорее терпеть всякого рода физическую боль и лишения, чем потерять уважение в глазах других людей. Хорошо известно, например, что среди бедняков тысячи скорее будут терпеть холод и недоедание, чем поступятся самоуважением, прося милостыню. Короче говоря, не делая слишком большого комплимента человечеству, можно сказать, что в нормальных условиях человеческое сознание руководствуется чувство о котором говорил Норфолк:

Если уяснить себе то обстоятельство, что я — это существенно социальный, идеальный и воображаемый, а не чувственный факт, все сказанное будет выглядеть вполне естественно и не будет нуждаться в специальном объяснении.

В отношении высших сторон индивидуальности чувство собственного достоинства становится чувством самоуважения в том смысле, который имел в виду Теннисон, говоря:

или Гете, когда в первой главе второй книги «Годы странствий Вильгельма Мейстера»[91] он называет самоуважение — Ehrfurcht vor sich selbst[92] — высшим из четырех достоинств, прививаемых юношам в его идеальной системе образования. Эмерсон использует понятие уверенности в своих силах в схожем смысле в том памятном эссе, эпиграфом к которому предпосланы слова: «Верь в себя, каждое сердце дрожит на этой струне», а также повсюду в своих произведениях.

Самоуважение, насколько я понимаю, означает почитание высшего или идеального я — той лучшей части реального «я», основанного на том, что действительно представляет из себя индивид, насколько он сам себя знает, которое есть «я» стремлений, а не достижений; это просто то лучшее, чего он может достичь в жизни. Уважение к собственному «я» предполагает, как настаивает Эмерсон, сопротивление Друзьям, советчикам и любым влияниям, которые сознание искренне отвергает как несовместимые с собой. Человек должен чувствовать, что главный арбитр — внутри, а не снаружи, не в каком-то господине, живом или мертвом, как, например, учит традиционная религия. Тем не менее это высшее я есть социальное я, т. е. продукт конструктивного воображения, перерабатывающего то, что поставляет социальный опыт. Наш идеал личного характера строится из мыслей и чувств, развитых в процессе общения и в значительной степени при помощи воображения того, каким наше я предстало бы в сознании людей, к которым мы относимся с почтением. Это не обязательно живые личности: любой, кто реален для нас, будь он явным или воображаемым, становится для нас возможным источником социального чувства я, и идеалистически возвышенные личности живут в основном в воображаемом присутствии вождей и героев, с которыми они соотносят свою жизнь для сопоставления и совершенствования. Это особенно свойственно юности, когда формируются идеалы. Позднее личностный элемент в этих идеалах, выполнив свою роль вдохновляющего образца, вероятно, постепенно исчезнет из сознания, оставив после себя лишь привычки и принципы, социальное происхождение которых будет позабыто.

Негодование — состояние, в которое приходит агрессивное я в ответ на воображаемое унижение, — может рассматриваться как чувство я с оттенком гнева; в самом деле, связь между чувством я и некоторыми эмоциями — такими, как гнев и страх, — столь тесна, что последние можно считать просто специфическими разновидностями первого. Неважно, принимаем ли мы данную точку зрения или считаем их сугубо различными, — ведь такое деление всегда неизбежно. На этом чувстве я подробнее остановлюсь в следующей главе.

Если человек почувствовал, что его образ в глазах других людей оказался приниженным, и, если вместо того, чтобы занять агрессивную позицию и возмутиться таким отношением, он соглашается с ним и принимает этот образ и суждения о нем, то он чувствует и демонстрирует нечто похожее на смирение. И тут мы снова располагаем огромным разнообразием терминов, указывающих на различные оттенки смиренного чувства и поведения, такие, как стыд, смущение, унижение, подавленность, кротость, застенчивость, робость, неуверенность в себе, нерешительность, замешательство, удрученность, раскаяние, угрызения совести, сожаление и т. д.

Смирение, как и самоутверждение, существует в формах, сочетающихся в возвышенным типом характера и воспринимаемых вполне одобрительно, но также и в формах, воспринимаемых как низменные. Бывает, что смирение соседствует с тщеславием и служит признаком характера нестойкого, чрезмерно и неразборчиво уступающего чужой точке зрения на себя. Нам бы хотелось, чтобы человек проявлял смирение лишь перед тем, что, с его собственной точки зрения, поистине превосходно. Его скромность должна сочетаться с чувством собственного достоинства, это должно быть то почтительное уважение, которое твердый, но развивающийся характер испытывает в присутствии того, что воплощает его идеалы. У каждого сложившегося человека есть свои авторитеты, в чьем воображаемом присутствии он становится податлив, словно глина в руках гончара, из которой тот может сделать что-то лучшее. Это происходит из-за ощущения, будто эти авторитеты знают его лучше, чем он сам. В состоянии такой восторженной восприимчивости рождается ощущение новой жизни, которое поглощает старое я и заставляет его казаться скучным, ничтожным и презренным. Смирение такого рода идет рука об руку с самоуважением, так как чувство высшего или идеального я призывает наличное и банальное я к скромности. Человек стремится к «столь высокому идеалу, что всегда ощущает свое несовершенство как в собственных, так и в чужих глазах, хотя и осознает, что оценивает себя по обычным меркам своего общества, страны или поколения»[93]. Но смирение, доходящее до самозабвения, и раболепие перед чужим мнением воспринимаются просто как трусость и подобострастие.

Книги о внутренней жизни восхваляют и предписывают скромность, раскаяние, покаяние и самоотречение; но для всех вдумчивых читателей очевидно, что описанный в них род смирения вполне совместим с благоговением перед самим собой Гете или уверенностью в своих силах Эмерсона — по сути это одно и то же. «Подражание Христу»[94] содержит учение именно такого рода. Кроме того, это смелая книга, и особенно ее начало наполнено призывами к вере в себя — вполне в Духе Эмерсона. «Certa viriliter — говорит автор — consuetudo consuetude vincitur. Si tu scis homines dimittere, ipsi bene te dimittent tua facta facere»[95].

Человеку постоянно предписывается подчинение либо Богу, то есть реальной личности, в собственном сознании, либо — если речь идет об отношениях между людьми — внешнему правилу, которое предполагает, что воля остается свободной в том, что считается ее высшими Функциями. Все это учение направлено на возрастание идеального, но очень личностного я, выработанного в процессе уединенного созерцательного размышления, для достижения которого необходимо отказаться от земных устремлений и символами которого служат Бог, совесть и милосердие. Правильная критика доктрины Фомы[96] состоит не в том что она принижает человеческое мужество и уверенность в своих силах, а в том, что отвлекает их от земных дел, где они столь необходимы, и уводит их в область абстрактного воображения. Здоровое сознание не может отказаться от идей самоутверждения и личной свободы, хотя внешние формы выражения казалось бы могут отвергать их; и соответственно, «Подражание» и тем более Новый Завет полны таких идей. Там, где нет чувства я и вообще каких-либо амбиций, там ничто не имеет ни силы, ни смысла. Потерять чувство самостоятельного, творческого, стойкого я означало бы раствориться, распасться и исчезнуть в небытии.

Здоровое, гармоничное сознание даже средней восприимчивости в соответствующем ему по духу окружении и занятое полезной деятельностью придерживается золотой середины между самоуважением и разумной амбициозностью. Для этого не обязательно требуются специальные усилия, можно обойтись и без сознательной борьбы с упрямым эготизмом, чтобы избежать зависти, ревности, высокомерия, суетливой погони за признанием и других болезней социального я. С чувством я, достаточным для того, чтобы стимулировать человека, но не мучить его, в социальном окружении, готовом оценить без лести, с хорошим здоровьем и умеренным успехом можно прожить жизнь, почти не прибегая к сильным моральным и религиозным средствам, служащим для подавления непокорного я. Но сколь немногие, особенно в наше активное, многообещающее и материально процветающее время, хоть мало-мальски искушены во внутренних конфликтах и интересуются литературой и учениями, связанными с я.

Но почти каждая тонкая и чувствительная натура знает, что социальное я временами бывает источником страстей и страданий. Пока человек с чем-то считается и что-то отстаивает, пока он поистине личность, он обладает эго, вокруг которого группируются его страсти, развитие которого обязано быть его главной целью. Но именно то обстоятельство, что я стоит в центре наших планов и стремлений, превращает его и в центр душевного волнения: оно требует усилий и ответственности; от него исходят сомнения, надежды и страхи. Подобно тому, как человек может мирно и спокойно наслаждаться видом травы деревьев только в чужом саду, поскольку в собственном все напоминают ему о необходимости улучшений, так и любая часть я по самой своей сути чревата скорее напряжением, чем покоем. Кроме того, подобно, по-видимому, любому другому роду чувств, чувство я доставляет удовольствие лишь при нормальной продолжительности и интенсивности и бывает неприятно, когда становится чрезмерным. Одна из причин того, почему мы устаем от самих себя, заключается в том, что мы попросту исчерпываем способность переживать с удовольствием определенного рода эмоции.

Как видим, наиболее беспокойное я есть, по большей части, отражение сознания других. Эта сторона я столь же тесно связана с характером, как кредит с золотом или ценными бумагами, которые его обеспечивают. Она легко и охотно разрастается у большинства из нас и подвержена внезапным, иррациональным и мучительным коллапсам. Мы живем, счастливые и самоуверенные, полагая, что мир вертится для нас, пока в один недобрый час не узнаем, что не все так просто, как мы думали, и что наш имидж потускнел. Возможно, мы, не задумываясь, делаем что-то такое, что идет вразрез с социальным порядком, или, возможно, привычное течение нашей жизни не столь благообразно, как нам казалось. Как бы то ни было, мы с ужасом обнаруживаем, что мир суров и чужд нам и что наша самооценка, уверенность в себе и надежды, основанные на чужих мнениях, повержены в прах. Наш разум может говорить нам, что мы не стали хуже, но страх и сомнение на позволят нам поверить в это. Впечатлительное сознание будет, без сомнения, страдать из-за непостоянства чужого мнения. Cadet cum labili[97]. Как социальные существа, мы живем, видя собственное отражение, но не уверены, спокойна ли водная гладь, в которую мы смотримся. Во времена, когда люди верили в колдовство, считалось, что если один человек тайно сделает восковую фигурку другого и воткнет в нее иголку, то его соперник будет испытывать мучения, а если фигурку расплавить, то человек умрет. Этот предрассудок почти воплотился в жизнь в отношениях между персональным я и его социальным отражением. Кажется, что они существуют раздельно, но они загадочным образом едины и то, что делается с одним, происходит и с другим.

Если человек горячего и взрывного темперамента не тщеславен не горд и живет вполне размеренно, не слишком страдая от разочарований, зависти и т. п., то лишь потому, что он научился как-то дисциплинировать и контролировать свое чувство я, а значит, и избегать болезненных огорчений, которым подвержен по своему темпераменту. Избегать их всегда было насущной и настоятельной проблемой всякого впечатлительного сознания, и литература, посвященная внутренней жизни, переполнена повествованиями о борьбе с необузданными страстями социального я. Для людей обычного, сравнительно инертного склада эти страсти, в целом, приемлемы и благотворны. Соперничество, амбиция, честь, даже гордость и тщеславие в умеренных масштабах относятся к высшим уровням нашего мышления и воображения; они возвышают нас над простой чувственностью и увлекают к идеальным и социально обусловленным целям. Объявить их злом могли разве что те, кто сам пострадал от них, то есть, насколько я понимаю, люди с излишне чувствительными душами, или же те, чьи жизненные обстоятельства сделали невозможным нормальное и благотворное самовыражение. Для такого рода людей мысль о собственном я становится болезненной отнюдь не из-за слабого чувства я, а, наоборот, из-за его перенапряжения в силу чрезмерной чувствительности и ранимости, так что сама эта мысль задевает эмоциональную струну, и без того натянутую и жаждущую расслабления. Для такого сознания самоотречение становится идеалом, идеалом покоя, мира и свободы, подобно зеленым лугам и тихим заводям. Провидцы внутренней жизни, такие, как Марк Аврелий, Св. Павел, Св. Августин, Фома Кемпийский и Паскаль, отличались не отсутствием агрессивного я, а успешным обуздыванием и облагораживанием его, что и сделало их примером для всех, кто ведет подобную битву. Если бы их эго не было от природы столь беспокойным, им не пришлось бы бороться с ним, и они не развили бы искусства этой борьбы в назидание грядущим поколениям.

Социальное я может защищаться либо негативным образом — так или иначе избегая всего, что способно волновать и утомлять, ли позитивным — противодействуя ему, контролируя и направляя его [эмоциональное начало]; большинство великих учителей призыва комбинировать обе эти тактики.

Физическое бегство от людей всегда был горячо желанно для тех кто искал более спокойной, уверенной жизни. Страсти, подлежащие обузданию, — это симпатии по своему происхождению, пробуждаемые воображаемым образом других людей, с которыми мы входим в контакт. Как замечает К. Флеминг в романе о Дизраэли: «Живя среди людей, я желал оказывать на них влияние». Удалиться в монастырь, в леса или за моря — значит? уйти от всего того, что возбуждает наши амбиции; и даже смена наших друзей и соперников на компанию незнакомцев — или, по крайней мере, людей, чьи цели и амбиции отличаются от наших, — дает во многом тот же эффект. Уйти от своего привычного окружения означает в некотором смысле уйти от своего Я; и мы зачастую находим в этом главную прелесть путешествия или жизненных перемен. Я не могу согласиться с теми, кто считает, что необходимо признать наличие специфического инстинкта уединения, чтобы объяснить особую роль отшельничества в религиозной жизни. Люди испытывают желание удалиться от мира, когда они устали, опустошены, издерганы им настолько, что для них немыслимо восстановить свое внутреннее равновесие, не отдалившись от него. Для впечатлительного сознания жизнь — это арена тревог и битв даже там, где флегматичный человек вообще не видит причины для волнения; такому сознанию покой часто кажется единственно благим и желанным, так что монастырь, лесная чащоба или необитаемый остров становятся самым благодарным предметом воображения. Живущее воображением я, которое, по сути, и есть подлинное я, может быть избито, изранено и выжато жизнью, полной борьбы и честолюбия, сильнее, чем материальное тело в физической схватке; и душевные раны, как правило, дольше не заживают и отнимают гораздо больше жизненных сил. Унижение, разочарование, обида, ревность, страх позора или неудачи, а иногда даже надежда и восторг — изматывающие страсти, и пережившему их в полной мере отшельничество кажется самым спасительным и желанным.

Более утонченный род ухода осуществляется исключительно в воображении посредством обуздания амбиций, умаления собственного образа я до такой степени, что можно уже не опасаться его большего принижения. Какой мир и покой воцарились бы, если человек был способен к полному и искреннему смирению! Нет более сладостного чувства, чем раскаяние и самоотречение, когда они сменяют самомнение, чередующееся с унижением. Это также составляет традиционную часть религиозной дисциплины сознания. Так, мы читаем у Фомы: «Сын мой, теперь я хочу указать тебе путь мира и истинной свободы… Учись следовать чужой воле более, чем своей собственной. Выбирай всегда меньшее, а не больше. Занимай всегда низшее место и всем подчиняйся, всегда желай и молись, чтобы воля Господа полностью исполнилась в тебе и во всем. Так человек входит в царствие мира и спокойствия»[98]. Иными словами, всецело усмиряйте агрессивное социальное я, откажитесь от амбиций, свыкнитесь со скромным местом в мыслях других — ив душе вашей воцарится мир, так как вам нечего будет терять и нечего бояться. А тем, кто знаком с писаниями моралистов, античных или христианских, нужно просто помнить, что этот воображаемый уход я от раздоров и неуверенности всегда предписывался ими как путь к достижению счастья и был предметом назиданий. Многие люди, чувствительные к благоприятному мнению других о себе и импульсивно испытывающие от этого большое удовольствие, все-таки предпочитают жертвовать подобным удовольствием, так как знают из опыта, что оно может подчинить их чужой воле и несет с собой элемент слабости, беспокойства и, возможно, унижения. Испытывая признательность за благосклонное мнение о себе и находя в нем удовольствие, вы в какой-то мере ставите себя и свое душевное спокойствие в зависимость от других людей, в чьем отношении к себе вы не можете быть полностью уверены. Вы приобретаете новый источник сомнений и опасений. Со временем приходят опыт и мудрость, и вы вступаете в подобные отношения лишь с теми людьми, в чьей искренности, постоянстве и справедливости вы можете быть совершенно уверены. Кроме того, вы не принимаете всерьез те похвалы в свой адрес, которые, чувствуете, не вяжутся с вашим характером. Понимаемое таким образом укрепление и развитие я в различных его формах безоговорочно осуждалось четырьмя правилами покоя Фомы: если человек обладает столь энергичным темпераментом, что не нуждается в подобных мотивах, чтобы насторожиться и направить свои способности в нормальное русло, он был бы счастливее и, возможно, более полезен для мира, если бы сумел подчинить их некоторого рода дисциплине. С этой точки зрения, мне кажется, мы можем во многом объяснить и оправдать суровое подавление Паскалем и многими другими утонченными натурами: «Он с таким подозрением относился к любому случайному удовольствию, к любой тщеславной мысли или самодовольству в отношении себя и своей работы, что носил на теле пояс из железа, острые края которого прижимал к себе, когда ощущал, что ему угрожает что-либо в этом роде»[99].

Очевидное возражение против ухода от мира, физического или воображаемого, состоит в том, что он представляет собой отказ от выполнения социальных функций, отвержение жизни, логически ведущие в потусторонний мир, к идее того, что лучше умереть, чем жить. Согласно этому учению в его крайней форме, лучшее, что может сделать человек, — это умереть и попасть на небеса; а поскольку это ему не позволено, тогда пусть личное, честолюбивое я, настроенное на тональность этого мира, умрет в нем и будет замещено смиренным и уединенным размышлением в предуготовлении к грядущей жизни. Во времена, когда эту доктрину проповедовали и верили в нее до такой степени, что великое множество утонченных натур на протяжении столетий уходило в пустыни и монастыри или, по меньшей мере, пренебрегало привязанностью и долгом по отношению к семье, она приносила, без сомнения, дурные плоды. Но в наше время, когда такие крайности стали редкостью, наблюдается иная опасность — недооценка полезности частичного или временного ухода. Такой автор, как, например Лэкки, считает, что полное разрушение монастырской системы протестантизмом отнюдь не принесло пользы женщинам или миру и что невозможно представить себе более необходимый институт, который призван давать приют для беззащитных женщин и превращать их самих в сестер милосердия[100]. Количество и качество социальных стимулов, которые человек может вынести без ущерба для своего характера и работоспособности, зависит, грубо говоря, от его чувствительности, определяющей порог эмоционального срыва, и от силы контролирующих и координирующих функций, которые определяют его способность направлять или подавлять эмоции и подчинять их нормальной жизни. Всегда существует категория людей, включая большую часть тех, кто способен к высшему интеллектуальному творчеству, для которых конкурентная борьба обычной жизни чрезмерно обременительна и пагубна и которые поэтому могут служить миру, только отгораживаясь от него. А это значит, что огульное осуждение отшельничества и аскетизма вряд ли справедливо. Здравая практическая мораль должна рассматривать эти явления в связи с различными типами характера и обстоятельств, и она определит, я уверен, важную роль обоих.

Но самым радикальным лекарством против метаний и разочарований социального я является не негативный путь простой изоляции и усмирения «я», а позитивный путь его преобразования. Их нелегко отличить друг от друга, и обычно они выступают сторонами одного и того же процесса. Инстинкт я нельзя подавить, пока сохраняются душевные силы, но его можно научить все более и более отождествлять себя с общечеловеческими идеями и целями, которые возвышаются над сугубо чувственными, мелочными и преходящими интересами и не зависят от них. Нужно всегда иметь в виду, что я — это некая идея или система представлений, с которыми ассоциируется особая позиция, которую мы называем чувством я. Я есть все то, пренебрежение чем вызывает во мне возмущение, будь то мое пальто, мое лицо, мой брат, книга, которую я опубликовал, научная теория, которой я придерживаюсь, филантропическая деятельность, которой я занимаюсь, мое религиозное кредо или моя страна. Вопрос стоит так: отождествляю ли я себя мысленно со всем этим настолько, что, когда кто-то задевает их, то задевает тем самым и меня? Так, в «Мидлмарче» истинным я м-ра Касобона, его самой агрессивной, настойчивой и чувствительной частью является система представлений, относящихся к неопубликованной работе «Ключ ко всем мифологиям» (Key to All Mythologies). Именно с ней связаны его гордость, ревность, боль и тревога. Его грезы о том, как воспримут его книгу люди Брэйзиноуз, составляет большую часть его социального я, и он испытывает тайную радость и муку сообразно тому, с надеждой или отчаянием он ожидает ее выхода в свет. Когда он узнает, что смертельно болен, его главной заботой становится доведение издания до концы, и он пытается возложить это бремя на бедную Доротею, которая проходит бледной тенью в его жизни по сравнению с книгой, простым орудием на службе этого фантастического эго. Если бы было возможно, листая страницы истории, воскресить реальные я всех мыслителей, какой странной процессией они бы предстали! Диковинные теории, непонятые и отвергнутые вероучения и гипотезы, когда-то презираемые, но теперь давно утвердившиеся — а может, и наоборот; и все это задумывалось страстно, ревностно, беззаветно и было самой сокровенной сутью я. Не существует людей более чувствительных и даже безумных, чем те, в которых чувство я соединялось бы со столь необычными и далекими замыслами. Астроном может оставаться равнодушным, когда вы высмеиваете его внешность, оскорбляете его родственников или ставите под вопрос его честность в денежных делах, но если вы сомневаетесь в существовании искусственных каналов на Марсе, вы задеваете его за живое. Поэты и художники всегда и не без основания считались genus irritabile[101].

Идеи я, которые исповедует большинство живущих, и соответствующие этим идеям амбиции не способны удовлетворить воображение идеалиста по различным причинам, в основном, наверное, по следующим: во-первых, из-за того, что они в той или иной степени расходятся с благом других людей и, таким образом, несообразны и несовместимы с интересами симпатического и обладающего богатым воображением сознания; и, во-вторых, из-за того, что их цели носят, в лучшем случае, преходящий характер, так что даже их достижение не может утолить потребность такого сознания в умиротворяющих образцах вечного добра и справедливости. Превращение мелочных и сиюминутных амбиций и идеалов во что-то более достойное и удовлетворяющее воображение в указанном смысле является насущной необходимостью, обязательным условием умиротворения сознания для многих людей. Беспокойство, внутренний разлад и метания человека, не пережившего духовного обновления, — это банальная, тысячи раз повторенная тема произведений на темы внутренней жизни. «Superbus et avarus nunquam quiescunt»[102], — говорят они нам, и помочь нам избавиться от такого смятения — основная цель дисциплины чувства я, предписываемой этическими и религиозными учителями. «Я», «естественный человек» и другие аналогичные выражения обозначают ту сторону я, которая считается низшей — отчасти, по крайней мере, из-за ее упомянутого выше неустойчивого, непоследовательного и переменчивого характера — и которая должна быть, насколько это возможно, обуздана и подчинена, тогда как чувства, Ранее соединенные с ней, должны обрести более достойные объекты в идеях правды и справедливости, в образе личного божества, в которыых все, что есть лучшего в человеке, может обрести надежную опору и поддержку.

В этом смысле мы и можем понимать идею свободы, как она представлялась Фоме Кемпийскому и другим духовным наставникам. Забыть о своем «я» и жить более полной жизнью и значит быть свободным — свободным от мучительных страстей низменного я, свободным в обреки я радостного, безграничного и не ведающего угрызений совести. Главные средства для достижения этой свободы — это усмирение и власть над чувственными страстями и земными амбициями.

Таким образом, тяга к самоутверждению неизбывна, но пластична она никогда не исчезнет из сильного сознания, но может возвыситься морально в приверженности высшим образцам я.

Чувству я у людей, порывающих с привычным социальным окружением, присущи некоторые особенности. Так было во времена, когда общее состояние Европы было плачевно и беспросветно, или позднее, когда шли непрерывные войны и торжествовало право сильного, так что утонченные натуры, не находя достойного приложения своим силам, повсеместно искали убежища в религиозном самоуглублении и исповедовали философию, сулящую им прославление в ином мире за их самоуничижение в этом. Столь распространенный и испытанный временем институт, как монашество, и мировоззрение, процветавшее благодаря ему, должны были ответить на некие глубокие запросы человеческой натуры, и, судя по всему, для образованных слоев общества эта потребность состояла в основном в создании социального я и системы таких я, которые помогли бы выстоять и жить дальше в сложившейся ситуации. Ими двигала жажда успеха, и, следуя этому вечному, хотя и самому фантастическому по своей сути стремлению, они создавали свой идеал или стандарт успеха — подобно тому как крестьянский мальчик с хилым телом, но живым умом погружается в изучение права, стремясь достичь успеха в интеллектуальной области. С этой точки зрения — конечно же, одной из многих, с которых можно рассматривать монашество, — оно оказывается прекрасным примером способности человеческой натуры к самореализации в совместной деятельности, несмотря на самые неблагоприятные внешние обстоятельства.

Если сегодня мы менее склонны удаляться от мира физически или воспарять над ним метафизически, то, несомненно, из-за того, что наше время отчасти лучше приспособлено к реализации высших способностей, так что самые разные люди находят для себя широкое поле деятельности, где они могут надеяться на удовлетворение разумных амбиций. Но даже и сейчас, когда в обществе царит беспорядок и чуть ли не анархия, очень многие не находят пути к гармоничному саморазвитию; вино жизни становится горьким, назревают возмущения, угрожающие стабильности социального порядка. У каждого человека должно быть свое «я»; оно более насущно, чем хлеб, и, если человек не находит ему приложения в рамках существующих институтов, он весьма вероятно, наделает бед.

Люди с непомерными амбициями или с грандиозными замыслами подвержены разладу и расстройству своего чувства я, так как они непременно создают в своем сознании такой образ я, который обычное социальное окружение не может ни понять, ни поддержать. Его приходится отстаивать, жестко противопоставляя любым влияниям, терпя и подавляя боль от постоянного пренебрежения и лелея в воображении одобрение некоего высшего суда. Если же человек научился с безразличием относиться к мнению ближних, его подстерегает другая опасность: охваченное гордыней, искаженное и непомерно самонадеянное я, поскольку сам процесс отстаивания своей независимости и выработки невосприимчивости к проявлениям пренебрежения и непонимания приводит к потере того здравого уважения к общественному мнению, которое питает всякий, у кого все в порядке с головой. Такому образу недостает подтверждения и корректировки, он попадает в слишком сильную зависимость от недисциплинированного чувства я. Похоже, что мегаломания, или мания величия, которую Ломброзо с большим или меньшим основанием приписывал Виктору Гюго и многим другим гениальным людям, во многом объясняется именно таким образом.

То же самое, по сути дела, можно сказать и о связи чувства я с умственным расстройством и с личностными отклонениями всякого рода. Вполне очевидно, например, что мания величия и мания преследования, столь характерные для безумия, являются выражениями чувства я, выпавшего из-под нормального самоограничения и контроля. Инстинкт, который под руководством разума и симпатии порождает оправданные и здравые амбиции, в отсутствие такового усиливается до гротескных степеней. Мания преследования при этом оказывается чем-то вроде чрезмерного развития ревнивого отношения к тому, что о нас думают другие, зачастую достигающего почти безумного уровня у раздражительных людей, чье душевное здоровье не вызывает сомнений.

Специфические отношения с людьми, за которыми водятся странности или которые страдают выраженной личностной неполноценностью, вероятно, усугубляют, если не порождают, у них ненормальные проявления чувства я. Их вызывает едва ли не любой подобный признак, достаточно заметный, чтобы нарушить непринужденное и близкое общение с другими и заставить людей скорее говорить и думать об этой личности, чем говорить и размышлять вместе с ней. Если человек природы горделив или раздражителен, эти склонности, откорректировать которые может только поток сочувствия, вероятно, будут усиливаться. Тот, кто выказывает признаки умственного отклонения, оказывается почти неизбежно и безжалостно отлучен от близкого и радушного общения, а частично — вообще от всякого общения; о своей изоляции он невольно узнает по каждому проявлению любопытства, равнодушия, отвращения или жалости; и в той мере, в какой ему еще свойственна потребность в свободе и равноправном общении, чтобы ощущать их недостаток, он испытывает такую боль и растерянность, которую окружающие едва ли могут себе представить и, по большей части, игнорируют. Он чувствует себя отверженным, находящимся «вне» и живет в унынии, страхе и подозрительности. Таким образом, «чудаковатость» осознается не раньше, чем она многократно отражается в сознании других. То же самое до известной степени верно и по отношению к карликам, увечным и уродливым людям, даже глухим и немощным старикам. Главным несчастьем при упадке способностей и основной причиной раздражительности являются, очевидно, одиночество и отчуждение, утрата привычного понимания и влияния, которые способны смягчить лишь исключительный такт и заботливость окружающих.

[87] Чимабуэ (Cimabue) — подлинное имя итальянского художника Бенчивьни ди Пепо (Bencivieni di Pepo, 1240–1302?), порвавшего с формализмом господствовавшего в Италии византийского искусства. Предтеча реалистической флорентийской школы раннего Возрождения и, как предполагают, учитель Джотто. — Прим. ред.

[88] Герой одноименного древнеанглийского эпоса. — Прим. ред.

[91] См.: Гете И. В. Собр. Соч. Т. 8. М.: Худ. лит-ра, 1979, ее. 137–140.

[92] Благоговение. — Прим. ред.

[93] Stanley. The Evolutionary Psychology of Feeling, p. 280.

[94] Речь идет о книге «De Imitation Christi» Фомы Кемпийского. — Прим. ред.

[95] «Борись мужественно, привычку покоряет привычка. Если ты знаешь, как освободить людей, они также освободят тебя, чтобы ты занимался своими собственными делами». — «De Imitation Christi», book i, ch. xxi par. 2. — Ярим. ред.

[96] Фома Кемпийский (подлинное имя — Thomas Hemerken, 1379 немецкий монах и писатель, признанный автором «Подражания Христу» — широко известной работы, в которой подчеркивается моральный пример Христа. — Прим. ред.

[97] Упадет с легкостью (лат.) — Прим. ред.

[98] De Imitation Christi, book iii, ch. xxiii, par. 1.

[99] Tulloch. Pascal p. 100.

[100] См: Lecky. History of European Morals, vol. ii p. 369.

[101] Болезненно чувствительными (лат.) — Прим. ред.

[102] Гордый и жадный никогда не успокаиваются (лат.) — Прим. ред.