Нигилэстет: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ИТАК, БРОДСКИ ХУДОЖНИК! Он, должно быть, показывал мне это множеством способов, только я был так туп и слеп, что не понимал. Кем еще он мог быть? Что еще могли означать все его перемены настроений и внутренние порывы? У него взгляд художника. Он видит мир только в образах. Господи, какую боль и подавленность, должно быть, он испытывает каждый раз, когда видит красоту и не может ее передать. Я исправлю это, малыш. Все, что тебе необходимо, – это инструменты, чтобы творить. И я дам тебе их. Руки и, что более необходимо, пальцы у тебя будут.

Итак, где их найти?

Как я мог быть так слеп?

На помощь мне пришла Регина Дейли, наш медицинский работник. Большую часть недели я потратил впустую на медицинские библиотеки и всяческих физиотерапевтов и специалистов по реабилитации, которые либо забывали прийти в назначенный час, либо вообще не хотели терять со мной время. Кроме того, они знали меньше, чем я, а медицинские библиотеки предназначались для студентов, ученых и теоретиков, а не для людей с практическими интересами вроде меня. Но Регина Дейли направляет меня прямо к истоку. Не успел я ей и полслова сказать, как она вытаскивает из нижнего ящика своего стола «Каталог медицинского реабилитационного оборудования» и кладет его передо мной. Листая страницы, я чувствую, как дрожь пробегает по всему телу, будто меня пронзило стрелой. Это как раз то, что мне нужно.

– Где я могу достать этот каталог? – спрашиваю я взволнованно.

– В этом нет необходимости, – говорит она. – Возьмите мой. Вы можете держать его сколько вам нужно. За три с половиной года, что я здесь работаю, вы первый социальный работник, который продемонстрировал подлинный интерес к своему клиенту. Если вам удастся помочь хотя бы одному человеку, я с радостью распечатаю еще дюжину.

Мне не нужно было больше. И одного достаточно. Для меня этот каталог представлял более бесценное сокровище, чем все пьесы Шекспира, научные монографии и шедевры мировой литературы вместе взятые. Сегодня вечером я с волнением изучал эту книгу. Там оказалось даже больше, чем я ожидал. Все виды приспособлений, чтобы помочь Бродски реализовать свою судьбу. Перед тем как отправиться спать, я подумал: какое счастье, что я живу в век, когда человеческое тело и все его части так легко восполнимы. Только душу не восполнить ничем. Но это уже в моей компетенции. А не науки. Здесь мне помощь не требуется.

Во всем есть свои преимущества. Даже в работе в Управлении. Наиболее очевидное – время, полагающееся на посещение пациентов. Пятиминутный контакт с клиентом до телефону может дать мне вполне достаточную информацию, чтобы прикинуть время, полагающееся на визит. Часто все, что мне необходимо знать, – это информация, что клиент жив (даже я не могу посещать умершего пациента и выйти сухим из воды – Миссис Нокс ведет статистику и по датам смерти). Если клиент жив, ему полагается посещение, и я делаю запись в форму W712 о том, что я у него был. С учетом времени на дорогу, несостоявшихся визитов (это когда никого не оказалось дома; по крайней мере, я говорю, что не оказалось) и придуманных подробностей (разговоры с несуществующим управляющим, безымянным соседом, с выдуманным социальным работником из больницы, каким-нибудь человеком на крыльце), я могу объяснить все, что делал в течение второй половины дня, хотя на самом деле потратил лишь тридцать минут на телефонные разговоры. За тридцать четыре года, сказать по правде, я сделал не более десяти – двадцати процентов от тех визитов, которые обязан был нанести. Моя сорокачасовая рабочая неделя на самом деле была не более двадцатичасовой.

Конечно, не все социальные работники такие наглые, как я. Ричард Гоулд, например, никогда бы не сделал ничего «настолько бесчестного», вроде фальшивых визитов. «Я не могу на такое пойти! Я люблю навещать моих подопечных». Он тратит полдня, спрашивая у меня совета, как записать визиты. «Если я ушел из офиса в двенадцать часов, Хаберман, сколько визитов я должен сделать?)» Или в час? Или в три? Или в четыре? Изо дня в день он спрашивает меня одно и то же: когда лучше обедать, до или после визитов к пациентам. Я сто раз, говорил ему; что он может сначала пообедать, а уходя к пациентам, записать это на своей карточке прихода и ухода, как О и П (Обед и Посещение), никто ничего не узнает, – без толку, он никогда так не делает. Самая великая его дилемма возникает в день получки. «Мне нужно сделать визиты перед тем, как я получу чек, – говорит он. – Не люблю ходить по клиентам с чеком в кармане».

– А зачем вам к ним идти? – спрашиваю я. – Отправляйтесь домой. Или лучше повеселитесь. Это же день получки. Сходите в кино.

Он даже не отвечает.

Каждый день он звонит клиенту и говорит:

– Доброе утро, миссис Риддик. Я звоню вам, чтобы уточнить, будете ли вы дома сегодня во второй половине дня. Иначе говоря, я бы хотел прийти к вам сразу после обеда…

Эти слова отдаются у меня в голове, как скрип мела по грифельной доске. Но я не позволяю им меня тревожить. Мир полон Ричардами Гоулдами. Я не люблю их и никогда не буду любить. Трагедия моей жизни в том, что у меня так мало способов продемонстрировать свои таланты как-то иначе, кроме обкрадывания Управления за счет времени на посещение пациентов. Но я все же компенсирую это другим способом. По крайней мере попытаюсь.

Еще одно преимущество работы в Управлении – это.… ну, я ведь нашел Бродски, не так ли? Если бы не направление из больницы, кто знает, смог бы я разыскать его… (хотя он не первый партнер по играм, который попался мне по служебным каналам). Но кто бы мог подумать, когда мы начали игру, что благодаря Управлению я смогу не тратить на Бродски собственные деньги. Не то чтобы я жадничал или экономил. Если уж на то пошло, нет лучшего способа потратить деньги. О, признаю, я живу очень благоразумно. У меня нет пороков, я не позволяю себе никаких излишеств и алчно коплю все, что мне удается сэкономить, в специальном фонде. Но есть предел. Если бы я купил все необходимое для него оборудование, мне пришлось бы пойти на расходы в тысячи долларов. Эта сумма превышает все, что я накопил за многие годы. По счастливой случайности (впрочем, счастье тут ни при чем), я придумал способ, как получить от Управления необходимую сумму всю целиком. Это достаточно просто. И деньги, которые я сэкономлю сейчас, пригодятся мне позже. Хоть для Бродски, хоть для кого-то вроде него. Достаточно только прийти к Регине Дейли и заказать оборудование, которое мне необходимо. Просто заполнить форму медицинского запроса W401, которая будет послана в Государственное управление здравоохранения и социальных служб города Нью-Йорка, и в течение нескольких недель Бродски получит все, что ему необходимо.

Естественно, я не могу заказать все оборудование только для одного клиента. Так что мне придется варьировать. Я сделаю заказ на держатель для столовых приборов, который позволит Бродски зажимать кисть, перо и карандаш (или все три предмета одновременно), для Сальваторе Доминго, моего клиента, который по случайному совпадению использует подобное приспособление. Никто не узнает, что Доминго на самом деле его не получит. Ведь его социальный работник говорит, что держатель у него есть. Этого достаточно. Для другого клиента, Антонио Моралеса, спастического паралитика, я закажу рабочий стол, или регулируемую доску, которая будет служить Бродски мольбертом. Несмотря на то что история болезни Антонио не указывает на необходимость такого приспособления; он сейчас (удивительно!) ходит в вечернюю школу и изучает компьютер. Он моя гордость. Письмо от меня, плюс письмо от его школьного наставника, от социального работника Института реабилитации и от нашего собственного МСБ.[6] – все это подтвердит, что такое приспособление должно значительно облегчить ему долгие часы занятий; нужно только доказать, что это ему необходимо. Даже миссис Нокс не будет возражать. Разве цель Управления не состоит в том, чтобы сделать Антонио самостоятельным?

Когда приспособление будет готово, я доставлю его в дом Антонио. У нас прекрасные отношения. Я знаю его с детских лет и никогда не докладывал Управлению по социальному страхованию» что он зарабатывает (удивительно!) кучу денег, работая в своей школе по совместительству. А также сам выбирает себе работников по уходу на дому (в некоторых случаях клиентам разрешается это делать) и строит с ними свои собственные финансовые отношения, в которые я никогда не вмешивался. Напротив, я их поощрял: мне доставляло удовольствие быть свидетелем такой предприимчивости. Я даже поддерживал его, составляя документы о том, что обслуживающие Антонио люди работали больше времени, чем это было на самом деле, увеличивая таким образом им оплату. Я сделал все, что в моих силах, чтобы ему помочь. Иногда не обязательно извлекать материальную выгоду. Чтобы ощущать себя Богом или даже благосклонным деспотом, и этого вполне достаточно.

Некоторые предметы не так-то легко достать. Для этого мне потребуются многие часы исследования, возможно, не один день поисков. Нет ли среди моих клиентов такого, например, о ком я могу честно сказать, что он нуждается в подставке под тарелку (не для еды, а в качестве палитры, чтобы держать там кисти и тюбики с краской); или в комплекте ремней, которые предохранят Бродски от падения со стула. Так что мне пришлось тщательно исследовать истории болезни пациентов моего отдела, так же как пациентов других отделов на нашем этаже. Для этого я задерживался на работе несколько вечеров подряд и пролистал все документы. Особенно те, что были переданы в Управление институтом реабилитации и специализированной хирургической больницей.

А также я держал ушки на макушке. В-25 как раз сегодня утром упомянул, что у него есть клиент, который использует кресло с девятнадцатью позициями для сидячего положения и более чем семьюдесятью для регуляции положения торса, и еще один сотрудник – как бишь его? Ну тот, что работает в отделе К через коридор, – говорил что-то о своем пациенте-мальчике, использующем магнитный поддерживающий пояс. Я никогда прежде не ценил, как мне повезло, что почти девяносто процентов пациентов, обслуживаемых Управлением № 29, дряхлые старики или полные и пожизненные инвалиды. Только в одном моем отделе имеется полдюжины пациентов с ампутированными конечностями, которые используют протезы. После того как я разыскал этих клиентов, осталось только пройти через ту же процедуру, что и прежде, возможно, лишь с одной-двумя маленькими вариациями. Настоящий социальный работник не должен ничего знать. Я прекрасно подделаю на нужном бланке его подпись или подпись клиента. Даже Регина Дейли не нужна. Я подделаю и ее подпись. И я ничем не рискую, заполняя форму W401 и засовывая ее в коричневый конверт. Когда под рукой имеются все формы и печатные бланки, человеку с моим воображением и изобретательностью ничего не стоит все это провернуть. Как только оборудование будет готово для доставки – я узнаю дату, – останется только позвонить клиенту и сказать, что произошла ошибка, пожалуйста, примите товар, а мы попозже пришлем к вам человека, который отвезет его назад.

С учетом всех этих обстоятельств специальное оборудование для Бродски будет у меня в течение шести-восьми недель. Протезы для рук я закажу через институт реабилитации с помощью миссис Tea Гольдштейн.

«…Ну, конечно, мистер Хаберман, думаю, это прекрасная идея. Но почему вы не сказали мне, что требуется заказать также и ножные протезы?»

Когда я ждал автобус сегодня утром, температура упала ниже минус пяти градусов. Поднялся сильный ветер, и ни мех, ни одежда, ни кожа не спасали от его безжалостных порывов. Люди по дороге к автобусу скользили на замерзших лужах, а те, кому удалось благополучно достичь места назначения, старались, кто как мог, укрыться и согреться. Естественно, автобус опоздал. Пришлось тридцать минут мерзнуть на остановке, что на перекрестке 66-й улицы. Когда автобус наконец появился, я был единственным, кто оказался способен противостоять искушению. В то время как другие лезли без очереди, чтобы побыстрее войти внутрь, я предусмотрительно отступил в сторону и даже придерживал пневматическую дверь с твердой резиновой окантовкой, помогая женщине с ребенком подняться по ступеням. Я улыбался во весь рот – прямо настоящий джентльмен. Придерживаясь такой самодисциплины сейчас, позже я смогу дать себе волю с Бродски.

Мать отправилась на уикенд добровольно. Мне даже не пришлось дважды предлагать ей посетить ее сестру в Массачусетсе. Она поехала туда вместе с подругой. Хотя она заплатила за подругу, я заплатил за Мать. Они уехали в пятницу после полудня. Я отправился к себе домой с Бродски (в первый раз он остался у меня на весь уикенд), как только такси с ними отъехало от их дома. Наконец, я увидел, как оно завернуло за угол.

Моя квартира теперь имела все признаки мансарды художника. Повсюду царил художественный беспорядок. Только одно отсутствовало – присущая таким мастерским застекленная крыша, но у меня зато есть окна-фонари с видом на парк. В конце концов, это же не Монпарнас. Повсюду холсты: в рулонах, натянутые на подрамники, некоторые установлены на мольберты. Около дюжины кистей, круглых, плоских и длинных, и множество тюбиков с красками всех оттенков: жженая охра, жженая умбра, изумрудная зелень, сепия, цинковые белила, неаполитанская желтая, синий кобальт, желтая охра, малахитовая зелень, венецианская красная. Рабочий халат и мольберт, вращающийся поднос, поворотный круг и палитра. Все, что бывает в мастерской художника, присутствовало здесь, плюс специальное снаряжение для Бродски.

Малыш не знает, что с этим делать. Он таращится, открыв от удивления рот, когда я привязываю его к рабочему месту – креслу для отдыха с девятнадцатью различными позициями для сидячего положения и более чем семьюдесятью для верхней половины тела – и начинаю прикреплять к его обрубкам ручные протезы. Специалист, к которому я обратился, хорошо меня обучил, и я прекрасно знаю, как использовать каждую часть оборудования, а также как натягивать холст на подрамник, чтобы не было складок. Когда он устроился на своем рабочем месте (у мольберта), холст стоял перед ним и краски были выдавлены на подставку для тарелок (палитру), я сказал: «РИСУЙ».

Он ошеломленно взглянул на меня, на холст, на все, что его окружало. Он застыл, словно парализованный, но это был не паралич, это было другое. Как будто он оказался в преддверии ада. Как будто нащупывал понимание, искал способ выражения того, что находилось перед ним. У меня было искушение помочь ему. Ведь так просто было продемонстрировать, как взять кисть со стола, как действует его держатель для карандаша или как – для него это было равносильно подвигу Прометея – коснуться кистью холста. Но я и пальцем не шевельнул. Это было бы нечестно. Правила игры этого не разрешали. Первый мазок он должен сделать сам. Открытие должно принадлежать ему самому. Чудо должно исходить только от него. Чтобы быть подобным Богу, нужно создать собственный мир. Мне достаточно (сейчас) показать ему путь.

Мы сидели пять, десять, двадцать минут; прошел час, два. Он не издал ни звука. Ни слова не сорвалось и с моих губ. Абсолютная тишина стояла в комнате. Затем он начал двигаться. Вначале медленно, чуть-чуть покачиваясь всем телом, за этим последовали судорожные подергивания и вращения рук. Что это? Он тянется-дотягивается-берет кисть, стоящую в стеклянном высоком стакане, которая словно так и просит, чтобы ею воспользовались. Он макает ее в каплю краски. Он… Он… ОН РИСУЕТ!!! Его первый мазок – медленный, запинающийся, тонкий, как будто испуганный ребенок дотянулся до предмета, причинившего ему вред. Он кажется зачарованным – не напуганным. После первого своего мазка он дергается назад; кисть падает из его держателя на стеклянный стакан, где стоят другие кисти, на лоток с тюбиками краски, и все содержимое вместе с вращающимся подносом валится на пол. Он этого даже не замечает. Охваченный благоговейным страхом, он продолжает смотреть на холст. На это, едва ли похожее на линию, фиолетовое пятно. У НЕГО ПОЛУЧИЛОСЬ!

Маленькая слезинка показалась у него в уголке глаза. Тихий сладостный полувздох, полустон, а затем еще слезы, и какой-то звук, исходящий из его утробы, невнятный шепот, визг, крик экстаза, крещендо непроизвольных сотрясений тела и рыданий. Он плакал. Действительно плакал! Это был не его обычный «кошачий крик», он плакал так, как плачем мы. Как плачут люди.

Только через полчаса он снова смог начать. На это раз методом проб и ошибок; он тянулся кистью к холсту так, словно выхватывал голой рукой из огня любимую вещь. После каждого нового мазка он останавливался, чтобы проверить, что у него получилось. Не из эстетических соображений. На эстетику он не обращает внимания. Но ради того, чтобы увидеть результат действия. Оттиск, который он оставляет на холсте. НАМИРЕ! Впервые он был способен воздействовать на мир. Поставить свою отметку. ОН СТАВИЛ СВОЮ ПЕЧАТЬ НА МИР!!!

Несколько минут спустя, обессиленный, он откинулся на спинку кресла. Я отодвинул его от холста, и мы вместе посмотрели на его творение. Тихо положив руку на его держатель, как будто прикоснувшись божьим перстом, я заплакал. Мы засмеялись и заплакали вместе. Так, плача и смеясь, мы провели весь вечер.

[6] Магистр социального благосостояния.