Браки между Зонами Три, Четыре и Пять: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ладно, Эл-Ит, можешь ничего не говорить.

— А что тут говорить, — отозвалась она тихо и ожесточенно, — в этом просто нет смысла. Зачем порабощать животных, которые и так, из любви к тебе, сделают все, что надо?

В ответ Бен Ата обхватил ее и простонал что-то вроде извинения, распустил ее волосы, зарылся в них лицом. И так, обнявшись, они просидели некоторое время, пока не замерзли и не поняли, что туман уже поднялся им до пояса. Они вошли в форт. Оба были готовы с радостью, если придется, вытерпеть лишения, даже, пожалуй, приветствовали такую перемену — как контраст восхитительно легкой жизни в уютном павильоне. Этот большой каменный зал, с голым мощеным полом, где через прорехи в крыше сияли звезды, вполне соответствовал их настроению. Они уселись рядышком, в полной тьме, если не считать света звезд, и решили не вспоминать о еде и питье.

В середине ночи они услышали, что кони фыркают и тихонько ржут во дворе форта, вышли их погладить. Было зябко, небо было усыпано сверкающими звездами. Оба уставились на заснеженные горы, закрывающие небо. И вдруг Бен Ата сказал, горячо и печально:

— Я ведь знаю, Эл-Ит, я знаю, ты бы хотела снова оказаться дома, но… — И опять ее обнял, а она приникла к нему.

Разумеется, Эл-Ит знала, что ее пребывание в Зоне Четыре было только временным, и, конечно, мечтала, чтобы оно пришло к концу, но об этом никто давно не заговаривал: о том, что ей придется покинуть мужа. И она заплакала. Ее пронизывали печаль и предчувствие потери.

У нее просто в голове не укладывалось, что расставание действительно произойдет. У нее было такое ощущение, что она уплыла далеко-далеко от того, что когда-то было для нее ясным и понятным, а теперь мечется взад-вперед, пытаясь преодолеть противоречия в своей душе.

И вот она приникла к мужу, чувствуя, что без него она станет ничем. А он обнимал ее, думая, что без нее от него останется только половина.

С рассветом они вновь сели на своих коней и поскакали к дому; конь Бен Ата был взнуздан и оседлан, тогда как Эл-Ит сидела верхом без седла и уздечки.

Он обещал, что они поездят по его стране, хоть и не по всей, как раз наступил подходящий момент, пока живот еще не стал совсем огромным, а то ей будет неудобно подолгу сидеть на коне.

Оказалось, что эта страна не вся — низменная и сырая. Они очень скоро оставили за собой центральную низменность и поднялись в более сухую поросшую лесом область, по которой, среди полей пахотной, но плохо обработанной земли, там и сям были разбросаны деревеньки: небольшие, бедные.

На полях работали женщины, дети, старики — все молодые мужчины были призваны в армию.

При их появлении работа прекратилась. Гостей не приветствовали, похоже, даже не узнали. Эл-Ит поняла: эти люди даже не поняли, что перед ними их король; мало того, они, скорее всего, просто не знали, что у них теперь, пусть на короткое время, есть королева.

Все крестьяне были в коричневых грубо сотканных одеждах, их орудия труда были самыми примитивными.

«У нас, — подумала Эл-Ит, — такие остались только в музеях».

Проезжая между лачугами и деревенскими домами, Эл-Ит высматривала, где у них рыночная площадь, где место для собраний, где тут танцуют. Искала глазами амбары, большие магазины, мастерские ремесленников, фабрики.

За последнее время у нее совершенно изгладилось из памяти, как устроен быт в Зоне Три, но от того, что королева увидела сегодня, воспоминания ожили. Она расстроилась, сильно огорчилась, поняв, какой громадный контраст существует между богатством и удобством жизни в ее стране и этой нищетой в ее неприкрытой наготе, которую местные жители даже не замечают.

Вначале она время от времени поглядывала на Бен Ата, — хотела понять, как он воспринимает то, что видит, но по взглядам, которые муж бросал на нее украдкой, Эл-Ит стало ясно: он ждет от нее разъяснений. И она больше не смотрела на Бен Ата, боясь, что он по глазам угадает, что жена заметила, в какой нищете погрязла его страна. Ей бы не хотелось его ранить. День все тянулся; они ехали через полесье, и здесь почва, насколько она видела, была хорошей и могла приносить урожаи; потом выехали на голое, обдуваемое ветром болотистое пространство в окружении деревень; затем скакали через эти деревни, которые были лишь подобием места проживания — вероятно, годились как убежища для безопасности; к этому времени Эл-Ит совсем опечалилась, и душа ее застыла.

Она спросила, нельзя ли им войти в какой-нибудь дом. В тот момент они как раз въехали в не самую бедную деревню, здесь по крайней мере была сделана хоть какая-то попытка обложить камнями обочины дороги; другие же деревни тонули в лужах грязи или в затвердевшей, изрезанной колеями пыли.

Старуха в толстой бурой юбке и каком-то подобии поношенного кожаного жилета, из которого высовывались морщинистые руки, сидела у порога на древесном пне и встала, когда они направились к ней. Она озадаченно всматривалась в незнакомцев. Казалось, она догадывается, что это люди важные и могущественные, возможно, ее господа, потому что сделала попытку улыбнуться и даже изобразила какое-то подобие неуклюжего книксена, в процессе чего чуть не упала.

Бен Ата спрыгнул с коня и поддержал ее, сказав:

— Разрешите нам войти в ваш дом, посмотреть, как вы живете?

До сих пор никто не обращался к ней с такой просьбой, они это поняли, потому что старухе пришлось хорошенько подумать над этими словами. Потом она кивнула и вошла впереди гостей в комнату, которая оказалась не слишком маленькой, но явно служила жилищем как минимум для десяти человек, судя по тому, сколько в углу на полу валялось сваленных в кучу шкур и шерстяных одеял, — видимо, сейчас комната была освобождена для дневных занятий. Крыша соломенная, сделанная довольно прочно, но очень безыскусно. Пол вымощен плитками. Над очагом коптились окорока. С потолочных балок свисали гирлянды овощей и трав. Единственная дверь в задней стене вела в кладовку, полную банок и кадок, что говорило о достатке этой семьи, по крайней мере, они не голодали.

В главной комнате было всего две скамейки и стоял ткацкий станок.

Старуха шла за ними, таращилась и неуверенно улыбалась, то и дело поспешно приглаживая редкие седые волосы, как будто вдруг вспоминала, что так полагается. Потом хозяйка улыбнулась и снова присела в книксене, когда они ее поблагодарили и откланялись. Гости, даже не присев отдохнуть, вышли на улицу, вскочили на коней и поскакали мимо раскрытых дверей домов, откуда на них глазели детишки и старики.

И так прошел весь день. Вечером они оказались в каком-то городке, где жилые дома были получше, и Бен Ата ждал только ее намека, чтобы продемонстрировать жене свою гордость за этот городишко, но она помрачнела, ей было не до улыбок. В городке обнаружилось нечто вроде гостиницы, где путешественники могли в одной большой комнате поесть и провести ночь, сидя на скамьях. Здесь их узнали, и тут же явился весь городок — смотреть и восхищаться. Короля с королевой усадили за один стол с остальными путешественниками и всем подали мясной бульон с хлебом и жареную дичь, соседи по столу от благоговения не могли есть, а после ужина Бен Ата и Эл-Ит поблагодарили горожан и уехали в лес, где провели еще одну ночь без сна, лишь изредка погружаясь в дрему

Бен Ата не спрашивал, о чем она думает, и Эл-Ит ему не говорила. Но втайне планировала отвезти мужа в свою страну, чтобы он сам смог убедиться: способна ли она акклиматизироваться к здешнему тяжелому безжизненному воздуху, сможет ли он привыкнуть к атмосфере Зоны Три? Да и позволят ли им этот вояж? Как отнесутся Надзирающие к такой перемене? Интересно, приходила ли Бен Ата в голову мысль о поездке в ее страну? Так она сидела, в кольце его рук, под большим деревом, которое они выбрали в качестве убежища, вдыхала запах богатого суглинка вокруг них, и понимала, что в своей стране Бен Ата сможет достичь абсолютно всего, что есть у нее на родине. Если это, конечно, входит в план, задуманный Надзирающими.

И так они ездили по стране несколько дней. Иногда попадались более крупные города, но чаще мелкие, и повсюду жителям предлагалось лишь весьма ограниченное число занятий — и это означало только одно: населенные пункты получают все, что им требуется, из центра. Деревень было очень много. И каждая несла печать нищеты или же была на грани нищеты. Нигде не встречали они юношей или мужчин цветущего возраста, не было видно даже мужчин средних лет. Женщины все были видные, очень сильные, но при взгляде на них казалось, как будто их в детстве заставили проглотить железо и они его так и не переварили. По глазам стариков было видно, что они давно уже ничего не ждут от жизни. В детях не было ни живости, ни игривости, они наблюдали за взрослыми исподлобья, подозрительно и жестко. Теперь Эл-Ит вспомнила свою страну во всех подробностях, хотя сама мысль о ней вызывала в ее душе боль, ей чуть ли не хотелось снова забыть все это. Ее душу разрывали противоречия, она чувствовала страх, ужасное беспокойство, горе, ощущала в душе надрыв, спорила сама с собой. Кроме всего прочего, Эл-Ит казалось, что подобное состояние объясняется впечатлениями от этой непривлекательной и обедневшей страны, управлять которой будет обречен ребенок, которого она носит в своем чреве, — она думала об этом вяло и равнодушно, и одна мысль об этом отчуждала ее от будущего младенца. Обычно она любила приложить руку к животу и поприветствовать малыша. Ей нравилось ощущать, как он потягивается и проявляет себя. Эл-Ит необходимо было чувствовать, что она дает ему силу и уверенность в себе. Но теперь эта ее дружеская рука медлила, она хотела отстраниться от ребенка, как будто от ее прикосновения малыш мог заразиться вредными для него сомнениями. А еще Эл-Ит была абсолютно не способна представить, какое их ждет будущее: туман лежал между нею и грядущим, она не припоминала, чтобы когда-либо в прошлом ей было неведомо грядущее, ведь к нему всегда надо заранее подготовиться.

И Эл-Ит, которая наконец сказала мужу, что повидала достаточно, наскакалась достаточно и готова вернуться «домой» — в их павильон, она имела в виду, а не в свою страну, — была уже совсем не той Эл-Ит, что совсем недавно скакала на параде перед войсками.

Они повернули в сторону центра, низменной части страны, и медленно поехали назад, останавливаясь поесть в городах, где были гостиницы, но ночи проводили неизменно в лесах или в каких-то руинах, в фортах.