— Я знаю, товарищ полковник. У товарища Кужеля восемь орудий и при каждом орудии по тридцати снарядов.
— Молодец, дочка… Ты совсем военный человек!
Машенька подбежала к забору, выглянула в переулок:
— Танки! Смотрите, они направляются прямо на батарею Волкова. Вон, видите, меж двумя сараями стоят четыре орудия? А танков шесть штук… Ох и задаст же им Волков перцу!
Я видел, как неподалеку, на перекрестке, шесть вражеских танков медленно выкатились из-за угла дома и одновременно развернулись к востоку. Фашистские танкисты действовали неторопливо и уверенно. Как видно, они сознавали свое превосходство в силе. Я подумал, что, возможно, за этой шестеркой шло еще большее количество машин. На это было похоже: танки словно бы ожидали подкрепления.
Однако медлительность объяснялась другой причиной. Я это понял, как только расслышал гул самолетов. Оказывается, танкисты ожидали, пока их авиация нанесет по нашим частям бомбовый удар.
Теперь фашистские летчики уже разобрались в расположении войск. Они стали бомбить наши позиции в центре города. Туча густого черного дыма, пронизанного огнем, заклубилась над крышами зданий, над грудами развалин, где только недавно погасли пожары.
Машенька еще стояла у забора, и я крикнул ей, чтобы она вернулась в сарай. На бегу она глянула вверх, всплеснула руками:
— Ложитесь… Прямо сюда бомба летит…
Я бросился на землю. Земля всколыхнулась, и стены сарая зашатались, рухнула крыша, и где-то вверху с треском переломилась балка.
Задыхаясь, я выбрался из вороха соломы, глины, камней и щепок, схватил за плечи Машеньку, помог ей подняться на ноги. Вокруг уже бушевал огонь.
— Фугаска. Пятьдесят килограммов, — деловито сказала Машенька. — У нее очень сильная волна.
Я заметил: на ней тлела шинель.
— Ступай-ка, «фугаска», в медсанбат. Как только немного затихнет, отправляйся.
Отплевываясь от пыли, весь черный и продымленный, Крылов спросил:
— Куда же теперь перенести наш наблюдательный пункт?
— Я знаю, — сказала Машенька. — В ста метрах отсюда я заметила яму. Там безопасно от осколков.
Весь квартал, в котором мы находились, был охвачен пожаром. Дым застлал огород, переулок, соседние дворы. Переходя на новое место, мы потеряли наблюдение за танками врага. Я не заметил, как отбилась куда-то в сторону Машенька…
Неожиданно из-за сарая, в котором мы только что находились, выползли три фашистских танка. Тут было чему поразиться: как же они пробрались сюда совершенно незаметно? Наверное, из-за грохота бомбежки мы не расслышали приближения этих машин…
Мы бросились на землю и поползли вдоль забора. Дым пожара теперь маскировал нас. Но за танками должна была следовать вражеская пехота. Странно, что она не появилась. Где-то близко зарокотал станковый пулемет. Я понял: наш пулеметчик отсек фашистскую пехоту от танков.
Придерживаясь направления, указанного Машей, и миновав два или три двора, мы добрались до ямы, залегли.
Дым постепенно рассеивался, и вот перед нами мелькнула знакомая фигурка.
— Смотрите, товарищ полковник… товарищ комиссар! — звонко закричала Машенька. — Ну, что я вам говорила? Там, где стоят орудия нашего дивизиона, ни один вражеский танк не пройдет. Пять танков горят, как свечи! Все они подбиты батареей нашего командира товарища Волкова!
— Правильно, детка! — улыбнулся Крылов. — Мы знаем, Машенька слов на ветер не бросает…
Через минуту мне донесли, что подбиты еще три вражеских танка, а их экипажи взяты в плен.
Это были те самые машины, что так неожиданно появились у сарая.
Среди пленных фашистов оказался командир танковой роты некий Ганс Гот. Его привели ко мне. Это был здоровенный, хмурый, пропахший водкой детина, с двумя «железными крестами» на кителе. Пугливо озираясь по сторонам, он устало опустился на землю. Но Машенька строго приказала:
— Встать!
Фашист взглянул на нее изумленно, протер глаза и снова взглянул, брови его приподнялись, челюсть отвисла. Он тут же вскочил на ноги, вытянул руки по швам.
Картина была потешная, и наши телефонисты засмеялись.