История Греко-восточной церкви под властью турок: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но довольно. Если, как говорится, от добра добра не ищут, то греческим иерархам, облеченным обширной неканонической властью в отношении к своим паствам, нечего еще больше желать. Всякие победы и одоления над турками невыгодно отзовутся не только на кармане, но и на душевном спокойствии и честолюбии восточных епископов.[271] Греческое высшее духовенство поэтому вовсе не желает свержения турецкого ига.

Остается сказать хоть несколько слов об отношении греко–восточного народа, ставшего турецкими подданными, к Оттоманской Порте.

Еще византийский вельможа Лука Нотарий, современник падения Византии, говорил: «Лучше чалма, чем папская тиара»[272] пусть будет в Византии. И эти слова сделались как бы лозунгом для многих православных стран, которым по падении Византийской империи приходилось делать выбор: подчиниться ли туркам или соседним католическим державам — венецианцам и австрийцам. Турция, в особенности со времен Магомета II, приобрела немало мирных завоеваний среди православных народов, сделавшихся теперь, по падении Византии, близкими соседями турок. Что же привлекало подобные народы к туркам? Прежде всего — сравнительная веротерпимость этих мусульман. «За немногими исключениями мусульманство всегда отличалось гораздо большей терпимостью, чем католичество. Не в одной фанатической храбрости и энергии турок, а преимущественно в их религиозной терпимости и в их понимании религиозной нетерпимости латинского Запада заключается тайна их удивительных успехов в войнах с Австрией и Венецией».[273]Внешнее обращение турок с православными, например с греками, было гуманнее, чем римско–католических держав. «Хотя для османов все христиане были не более как свиньи одной и той же щетины, но правительство турецкое (именно правительство) никогда не заходило так далеко, как венецианское, римско–католическое, формально предписывавшее своим проведиторам обращаться с вероломными (т. е. не римско–католическими) греками, которым‑де нужны только хлеб да побои, — обращаться как с дикими зверями и сбивать их когти и зубы».[274]

Под влиянием представлений о турецком народе, более толерантном и гуманном по отношению к православным, чем католические правительства, страны, еще не вошедшие в состав Турции, не желали идти под владычество римских католиков и вступали в подданство турок. В царствование еще Магомета II две православные страны — Сербия и Босния присоединились к державе этого султана только потому, что не захотели подчиниться папистам. Во времена Магомета II Сербией управляла Елена, происходившая из рода Палеологов. Она хорошо понимала, что сохранить совершенно независимой Сербию теперь невозможно, а потому ей пришла в голову мысль отдать Сербию в качестве лена папскому престолу и таким образом найти себе защитников в римско–католическом мире против турок. Но она жестоко ошиблась в расчетах. Бояре, узнав о планах Елены, всячески воспротивились им, ибо они пуще всего берегли свою отеческую веру. Чтобы избавить свою страну от папизма, они вошли в сношения с Магометом II, изъявляя готовность от имени Сербии отдаться в подданство султана. Конечно, для султана была очень выгодна такая комбинация. Как оказалось потом, обе стороны остались взаимно очень довольны. Когда в 1458 г. Магомет с войском пришел в Сербию, многие города добровольно отворяли ему ворота, а бояре столь же добровольно отдавали ему же ключи от городов. Более услужливые бояре были награждены от султана или деньгами, или поместьями. И Сербия стала провинцией Турецкой империи.[275]Нечто подобное случилось и с Боснией. Королева–мать Екатерина, заправлявшая ходом дел в Боснии, очень желала, чтобы хоть часть государства осталась ей во владение на правах самостоятельного царства. Но как сохранить эту часть? С одной стороны — сильные римско–католические державы, с другой — могущественные турки. Долго думала она, как поступить, и наконец решилась для народного и личного блага принять ислам и поставить себя под покровительство турок.[276] Это было при Магомете II.

И впоследствии многие страны, соседние с Турцией, если им нужно было разрешить вопрос о том, под каким владычеством лучше жить — под турецким или, например, венецианским, то они всегда склонялись в пользу первого. Обладание венецианцев островом Кипр доставляло этой державе постоянные хлопоты и опасения, как бы жители этого греческого острова не отпали от ее владычества и не перешли к туркам. Так, в 1560 году венецианский Совет Десяти требует у своей собственной администрации на Кипре точных сведений о тех киприотах, которые ездят в Константинополь для того, чтобы внушить туркам мысль захватить Кипр. Через три года, в 1563 г., тот же Совет Десяти требует от своих правителей Кипра сообщения подробностей о заговоре, недавно открытом между киприотами и имеющем целью отложиться от Венеции и отдаться туркам. В 1569 г. венецианский баил в Константинополе доносил тому же Совету Десяти о прямых сношениях киприотов с турками с целью же отдаться под их власть. Один влиятельный киприот говорил флотскому турецкому начальнику, что все островитяне призывают турок к себе на помощь, что они уверены в даровании турками им свободы.[277] На греческом острове Кандии, подчиненном венецианской власти, видим то же самое. «Греческое население острова Кандии, как и киприоты, не терпело венецианцев, радовалось их неудачам и желало перейти к туркам».[278] Очень интересный факт в этом случае относится к 1572 г. Венецианский Совет Десяти писал администрации острова Кандии, чтобы она обратила самое бдительное внимание на одного греческого священника, который, находясь на острове, внушал грекам, чтобы они твердо держались своей Церкви, и который объявлял им, что скоро придут турки на остров и избавят его жителей от власти венецианцев, как они сделали недавно на острове Кипр. Мудрый Совет Десяти рекомендует чинам своей администрации утопить этого священника или иным подобным образом развязаться с этим беспокойным человеком; но только следовало сделать это по возможности секретно.[279] В двух континентальных странах — в Албании и Далмации — в XVII в., когда заходила речь у их обитателей о том, чье господство лучше — венецианское или турецкое, предпочтение всегда отдавалось этому последнему. Жителями этих стран были албанцы и славяне; те и другие в большинстве православные. Вот пример рассуждений тех лиц, которые в Албании и Далмации тянулись в сторону турок. «Стоять под властью венецианцев тяжело; если что венецианцы обещают, то этого не сделают, а между тем налагают тяжкое ярмо на шею; они последнюю свободу отнимают; кто принимает подданство венецианцев, те делаются людьми, не имеющими ни имени, ни чести; увы, турки отнимут земли, но останется вера» православная.[280]

Все эти желания киприотов, кандийцев, албанцев и далматинцев исполнились. Они сделались подданными султана: киприоты в XVI, а все остальные в XVII в.

Интересно вот что: по–видимому, и сербы, и боснийцы, о которых мы говорили выше, и киприоты с кандийцами, албанцами и далматинцами стремились под владычество турок затем, чтобы сохранить неповрежденную христианскую веру, какую исповедовали перечисленные народности; но что же оказалось на деле? Лишь только мечты их исполнились и турки овладели ими, как ренегатство приняло среди них замечательно широкие размеры. В Сербии уже в XVI в., если поверим свидетельству какого‑то Георгиевича (по–видимому, серба), мусульманство сделало быстрые победы над христианским народонаселением, столь быстрые, что, по словам Георгиевича, «пройдет еще немного времени и об имени христианском, пожалуй, не останется и памяти».[281] Что‑то подобное случилось и в Боснии, где мусульманский элемент и христианский уравновесились.[282] В Кандии (Крите) дела пошли нисколько не лучше. После того как этот остров во второй половине XVII в. перешел под власть турок, «курмулиды, сильное критское племя, на Мессарской долине, перешли тогда впервые к исламу, хотя и оставались тайными христианами. На рубеже XVII и XVIII вв. западные путешественники замечали, что обитатели Кандии во множестве отпадают от христианства».[283] Численность как магометан, так и христиан здесь почти сравнялась.[284] В Албании произошло еще большее падение христианства. Дворянство и вообще более влиятельные фамилии ринулись в ислам. А за дворянством и прочие смертные. «В земле албанцев (в конце XVII и в начале XVIII в.) христианское духовенство было в таком упадке, что во многих приходах по двадцать лет не появлялось ни одного духовного лица».[285]

Что это могло бы значить? Почему те самые народности, которые видели в турках избавителей от нетолерантного и фанатического владычества римско–католических государств, вдруг сами делаются мусульманами, когда их желание стать под власть турок исполнилось? Как это понимать? Есть основание полагать, что это отступничество, ознаменовавшее XVII и начало XVIII в., падает на римо–католиков, а не православных христиан. Один римско–католический писатель нашего времени, касаясь рассматриваемого времени в истории Турции, говорит: «В 1703 году так много отпало от своей веры римо–католиков, что, казалось, как будто бы против римско–католической религии существует какой‑то заговор».[286]Очень интересное известие! Оно и действительно подтверждается историческими фактами. Так, в Албании около середины XVII в. число христиан римско–католического исповедания упало с 350 тыс. до 50 тыс., причем разность поступила в пользу магометан.[287] Здесь же в Албании в епископии Скутарийской в течение 30 лет число римо–католиков с 20 тыс. опустилось до 12 тыс.[288] Можно утверждать, что отступничеством от веры и в Боснии ознаменовали себя именно римо–католики.[289]Удивительно то, что отступничества римо–католиков в начале XVIII в. в самом Константинополе были так поразительно часты, как никогда этого не было раньше.[290] Итак, в очень печальном явлении — ренегатстве, — которое замечается в XVII в., кажется, нет оснований винить греко–восточных христиан. Переходили в ислам, по крайней мере, большей частью, римо–католики, которые, конечно, раньше не желали видеть у себя господства полумесяца, и, попав во власть турок, не обнаружили мужества. Непонятным остается главным образом слишком сильный прирост мусульманства в XVII в. в Кандии, где народонаселение было греческое и где сами жители как манны небесной ждали своего освобождения от власти венецианцев и подчинения туркам. Но, как кажется, дело несколько разъяснится, если обратим внимание на то, что Кандия не одно столетие была под владычеством венецианцев–папистов, что все дворянство здесь было латинское, что здесь поселилось множество колонистов, пришельцев из Италии и Венецианской республики, и что, наконец, здесь же было в рабском, забитом состоянии много арабов.[291] Все эти обитатели острова и помимо греков могли выделять из себя элементы ренегатства. Но, конечно, и греки не были святыми. Кандия долго была под суровым владычеством венецианцев–папистов; поэтому нет ничего удивительного, если известная часть из здешних греков, вследствие стеснений от венецианцев, приняла папизм, и что она же теперь, по завоевании острова турками, не желая быть жертвой турецкого мщения (турки не любили римо–католиков), обратилась в ислам. Как бы то ни было, нельзя себе представить, чтобы турки своих же давнишних друзей в Кандии — греков православного исповедания — так стеснили тотчас после того, как остров попал в их руки, что те вынуждены были принять магометанство. Впрочем, нужно сказать, во всей этой истории, о которой у нас речь, есть довольно‑таки много неясного.

Несомненно одно: греки, особенно константинопольские (нужно отдать им честь!), замечательно верно хранили свою православную веру и не расположены были менять ее на религию Магомета. Мы знаем, что они умели так искусно устроиться, что и достигали высших государственных должностей — драгоманов, великих драгоманов, господарей, — и в то же время оставались вдалеке от магометанства. Не то нужно сказать о разных других народцах, населявших в особенности глухие провинции Турции — об албанцах, боснийцах и пр. Они охотнее переходили в ислам: у них не было прочной культуры, крепкого понимания христианства, укоренившихся исторических христианских традиций и пр., а потому они не могли, подобно грекам, встречать ислам отпором. Историк Турецкой империи Гаммер, описывая XVI в., представляет целый список великих визирей, визирей (министров), разных высокопоставленных особ в сухопутном и морском войске и в администрации, но насчитывает между ними лишь три–четыре грека (принявших ислам, вероятно, при исключительных обстоятельствах, вроде десятины с мальчиков). Главный же контингент исламизма давали: албанцы, боснийцы, герцеговинцы, хорваты, русские (славяне?) и венгры.[292] Значит, если нам говорят, что до 1573 г., с которого турецкий элемент начал занимать видное место на разных государственных ступенях, «все платные и почетные должности на султанской службе принадлежали христианам», обратившимся в ислам (слова венецианского баила);[293] если далее нас уверяют, согласно свидетельству отличных знатоков и тонких наблюдателей Турции — венецианских послов, — что из румелийского населения (европейской части Турции) состоял (в XVI в.) весь турецкий флот, вся султанская гвардия — пехота и кавалерия, и что из него же (этого населения) постоянно черпался и обновлялся весь личный состав высшей военной и политической администрации — причем само собой разумеется, что эти правящие и служилые классы состояли из ренегатов, — то нужно утверждать, что все подобные ренегаты принадлежали не к греческой народности, а албанской, боснийской, хорватской и т. д. Слабые в культурном отношении элементы турецкого населения легко поддавались влиянию ислама. Недаром Хаммер, описывая XVI в. Турецкой империи, когда особенно были в силе и почете в Империи не турки, а инородцы, замечает: «Османское государство, если поднялось подобно колоссу на суше и на море, то этим оно одолжено не своей турецкой грубости и мужеству, но греческой и славянской утонченности и хитрости, албанской и далматинской неустрашимости и вероломству, боснийской и хорватской твердости и упорству, вообще храбрости и бессовестности всех этих ренегатов, и талантам, и властолюбию жителей стран, завоеванных турками».[294] Напрасно только во главе этих добровольцев–приспешников Турции Гаммер ставит греков, ибо из его же списка лиц, правящих в Оттоманской империи XVI в., помещенного после сейчас приведенной его характеристики народностей, открывается, что греков насчитывается в этом случае очень мало: один–другой, да и обчелся. Правильнее поступает профессор Ламанский, отнюдь не грекофил, который, перечисляя народности, своим трудом и способностями создавшие благополучие Турецкой империи в XV и XVI вв. и готовые положить свой живот за иноверцев–турок, на первом месте при этом ставит албанцев, а на самом последнем — греков.[295]Греки всегда были себе на уме и не очень уж охотно шли на службу интересам турок, дорожа своей верой, которой приходилось бы жертвовать, если бы они захотели иметь многие значительные административные должности. По справедливому выражению одного русского посланника в Турции из времен Петра I, греки оставались «запазушными (тайными) врагами» турок.[296]Греки пользовались, чем было можно от турок, но себя туркам не продавали.

Каким образом сделались ренегатами эти лица, занимавшие многие правительственные посты и выгодные служилые места у турок, эти албанцы, хорваты и т. д.? Было бы напрасно о них думать, что все они насильственно обращены турками в ислам; такого рода людей между ними было очень мало. Это были добровольцы, шедшие на службу султану ради временных выгод. Оказывается, что предпочтение, обнаруживаемое Портой регенатам по сравнению с природными турками, служило источником постоянного недовольства для последних; «они роптали на свое унижение; их возмущало, что ими управляют боснийцы и албанцы».[297]Спрашивается, могли ли бы турки завидовать преимуществам, получаемым ренегатами от Порты, если бы эти ренегаты пригнаны были в лоно мусульманства палками, а не пришли бы добровольно? Да и могли ли ренегаты быть хорошими администраторами, какими они были на самом деле, если бы они при данных условиях нехотя должны были принять на себя обязанности по управлению?

Сознаем, что нам следовало бы еще сообщить сведения о приватных и домашних отношениях христиан к туркам. Но мы, помимо воли, так распространились о взаимных отношениях этих народностей с разных других сторон, что принуждены на сейчас указанный вопрос отвечать сокращенно до последней возможности. Спешим прежде всего отметить следующий любопытный факт: «Восточные христиане привыкли к турецкому языку, они даже любят его. В Малой Азии есть много греков, не знающих по–гречески. В их церквях вся служба совершается по–турецки».[298] До конца XVII в. было множество таких случаев, что греческие девицы–христианки выходили замуж за турок, оставаясь христианками. Наконец, на это печальное явление было обращено внимание одного Константинопольского патриарха, который сделал распоряжение, чтобы гречанки в том только случае выходили замуж за турок, если готовы отурчиться, — и примеры выхода гречанок за мусульманских мужей почти прекратились.[299]Греки охотно принимали к себе в дом турок и, как кажется, даже научили их пить запрещенное Магометом вино.[300] Вообще, мало–помалу турки и греки так сжились между собой, что для наблюдателя очень нелегко было различить турка от не турка. Рико пишет: «Греки живут между турками, на одних и тех же улицах, часто под одной и той же кровлей. Дети тех и других играют вместе, воспитываются вместе. У тех и других почти одни и те же нравы, они мало отличаются друг от друга, если не принимать в расчет религиозной разницы».[301]

Вообще, греки, или точнее греческая райя, относились к туркам миролюбиво и добродушно, незаметно было ярких следов приниженности и раболепства.

Но кто‑нибудь скажет: «Да как же это так? А многочисленные челобитные греков и вообще восточных христиан, обращенные к русским в былое время, челобитные, повествующие о злосчастиях христианско–восточного люда? Ведь они же напечатаны во многих томах?» — Ну что ж? Эти тома дали материал русским ученым для толстых сочинений. Вот простое разрешение, по–видимому, мудреной загадки.[302]

Константинопольская патриархия

Ό πατριάρχης καθέζετκι είς τόν πατριαρχικόν θρόνον αύτοΰ ώς κύριος και δεσπότης της οικουμένης, και κρίνει καί άποφασεις ποιεί, καί τίμια πατριαρχικά γράμματα οί χριστιανοί επέρνουν είς τάς υποθέσεις αύτών, καί έχουν τό βέβαιον είς όλην τήν οίκουμένην.

Historia Patriarchica, ad finem.

Одной из главных задач нашего труда будет историческая жизнь Константинопольских патриархов, патриархов — хорошо знаем это, — часто озлобляемых, унижаемых, гонимых, изгоняемых и умерщвляемых; едва ли не в большинстве случаев — унижающихся, роняющих свой сан и достоинство, корыстолюбивых и порочных; положим, редко — совершенно невежественных, еле бредущих по части греческой грамоты; положим, еще реже — шатающихся по улицам столицы с протянутой рукой; живущих в грязном и вонючем Фанаре, не знающих, что такое дворцы прелатов, но все же великих своим авторитетом и влиятельным положением во Вселенской церкви.

Лебедев А. П.

С наименованием «патриархия» соединяются неодинаковые представления. Иногда этим названием обозначается просто место жительства Константинопольского патриарха в столице Турции, иногда же им указывается на ту систему управления, которой руководствуется патриарх и подчиненные ему архиереи в своей церковно–общественной деятельности; а в других случаях тем же словом обозначается вся вообще жизнь и деятельность Константинопольских патриархов с теми особенностями, которые характеризуют этих иерархов в течение всей истории Греческой церкви турецкого периода, причем имеются в виду исторически сложившиеся и теперь проявляющиеся черты умственного, нравственного, церковно–общественного и материального положения этих самых патриархов — не такие черты, которые возникли и продолжают обнаруживаться в силу церковных и гражданских законов страны, а которые создаются влиянием и условиями действительной жизни, всегда разнообразной и неуклонно действующей в том или другом направлении и образующей то, что называется силой обстоятельств. Мы станем понимать слово «патриархия» в этом последнем, широком, смысле, который позволит нам подвести под это понятие явления очень разнородного свойства. Само по себе понятно, что проявления свойств Константинопольской патриархии наблюдаются всего яснее на самих Константинопольских патриархах, этих характеристических исторических личностях, вокруг и около которых и будут вращаться наши рассуждения и сообщения.[303]

Кто‑нибудь и когда‑нибудь напишет полную историю Константинопольских патриархов от эпохи падения Византийской империи до близких к нам времен. Такую историю, впрочем, можно было бы и теперь уже писать, но только мы отнюдь этого делать не станем. Такая история не нашла бы ни издателя, ни читателей. Ввиду этого мы ограничиваемся краткой характеристикой Константинопольской патриархии, которую было бы удобно напечатать и которая, надеемся, найдет не совсем малочисленный круг читателей.

Чтобы не слишком много мудрствовать над планом, который должен руководить нашим предприятием, мы остановимся на самом простом и обычном в подобных случаях плане: сначала воспроизведем факты, разъясняющие интеллектуальную сторону жизни патриархов изучаемого периода, потом соберем черты, характеризующие нравственную личность тех же патриархов и их церковно–общественную деятельность, наконец, опишем их материальное положение, которое составляет не такой простой вопрос, как где‑либо в других странах.

Хорошо понимаем, что этот обычный и довольно часто встречающийся план не есть лучший.

Лучше всего было бы описывать патриархов[304] и их деятельность в хронологическом порядке, переходя от описания одного патриарха к другому, но такой план, кроме того, что потребовал бы для своего осуществления много места в печати, должен был бы вести к частому повторению рассказов одинакового характера, имеющих значение в отдельной биографии[305], но лишенных значения в истории как разъяснительнице общего развития и общего движения тех или других сторон исторической жизни. Впрочем, мы по возможности дадим место и требованиям этого лучшего плана, не отступая много в то же время от плана, нами принятого.

Первым Константинопольским патриархом после падения Византийской империи был, как известно, Геннадий Схоларий. О нем мы скажем отдельно, сейчас же, не вводя его личность в ряд других патриархов. Так поступим потому, что, во–первых, он заслуживает такого особенного внимания историка, а во–вторых, факты, относящиеся к кратковременному правлению Геннадия Церковью, требуют строгой критической проверки, а эта проверка их может дать удовлетворительный результат только тогда, когда они будут проанализированы в совокупности.

Геннадий (в миру — Георгий) родился около 1400 г. или в Константинополе, или на острове Хиосе. Получил образование у константинопольских учителей, главным образом у Матфея Камариота (который оставался наставником в патриаршей школе и после падения Византии) и у известного Марка Евгеника. По окончании образования он и сам был наставником в Константинопольской «академии», затем получил сначала должность царского судьи, а потом государственного секретаря. Само собой понятно, что это было еще до катастрофы, низвергшей Византийскую империю. Об образованности Геннадия ученые держатся (и вполне справедливо) самого высокого мнения. Он был славен как законовед, считался человеком красноречивым, как ритор, и превосходил других в качестве богослова и философа[306]. Но мы не намерены распространяться о Геннадии как о представителе века Палеологов, а будем говорить о нем исключительно как о первом патриархе, избранном при первом султане на византийском троне, — Магомете II.

При каких исторических обстоятельствах Геннадий был избран в патриархи? По–видимому, этот вопрос такого рода, что много трудиться над его решением нет необходимости: источников для решения его существует немало, и притом достаточно компетентных; но тем не менее мы должны прямо сказать, что вопрос этот и до сих пор (несмотря на сотни писателей, занимавшихся им) не разъяснен и не решен достаточно точно. К нашему удивлению, оказывается, что мы должны начинать дело с самого начала. Разгадка этого, по–видимому, странного явления заключается в том, что все историки, принимаясь за решение указанного вопроса, без дальних хлопот брали во внимание какой‑нибудь один источник, нимало не заботясь ни о сравнении его с другими, ни о том, чтобы дать себе отчет о тех противоречиях, какими переполнены источники. Не сделанное другими сделаем мы сами, как умеем.

Существует три наиболее авторитетных рассказа относительно обстоятельств избрания Геннадия в патриархи, из которых тем или другим, иногда смешивая их, позднейшие историки и пользуются, смотря по вкусу или случайности. Эти рассказы следующие: во–первых, Георгия Франдзия, очевидца падения Константинополя и современника события; во–вторых, рассказ, заключающийся в известной «Historia Patriarchica», изданной Крузием, и, наконец, рассказ, находящийся в «Historia Politica», изданной тем же Крузием. Начнем наш краткий разбор с первого рассказа. Франдзий говорит, что в третий день по падении Константинополя Магомет II с триумфом въехал в столицу и первым делом объявил, чтобы все попрятавшиеся от страха люди (греки) оставили свои убежища, так как им нечего бояться опасностей; затем он распорядился, чтобы и все бежавшие из города (греки) спокойно возвращались в свои дома, так как султаном давалось им право жить сообразно их религии, как было прежде. А также он приказал, чтобы жители (греки) избрали себе нового патриарха. «Вследствие этого последнего приказания, — замечает Франдзий, — собрались архиереи, какие только случились здесь, а также некоторые немногие клирики и народ; собравшиеся затем избрали известного Геннадия патриархом».[307] Вот рассказ Франдзия. Нет сомнения, в общем, он очень прост и пробуждает доверие к себе. Но вот что непонятно в нем и что делает его сомнительным: вероятно ли, чтобы султан на третий же день по завоевании Константинополя дал приказание избрать патриарха и чтобы архиереи, клирики и народ с необычайной торопливостью выполнили волю нового повелителя Византии? Это невероятно. Сам Франдзий дает основание считать его рассказ сомнительным. Он сначала говорит о том, что султан приказал всем попрятавшимся и разбежавшимся грекам свободно возвращаться восвояси, и затем, — не объяснив того, было ли исполнено или нет это распоряжение султана, — прямо приступает к рассказу об избрании патриарха клиром и народом. Но само по себе понятно, что если указанное нами выше распоряжение о возвращении греков в столицу не сейчас же было приведено в исполнение, — а это, конечно, невозможно было сделать, — то факт избрания первого патриарха произошел не на третий день после завоевания Константинополя и даже не очень скоро после этого события, потому что нужно было значительное время, чтобы напуганный, ограбленный, разоренный народ вернулся в столицу. А если, сообразно словам Франдзия, мы будем представлять дело так, что приказание султана об избрании патриарха было исполнено раньше возвращения греков из более или менее отдаленных мест, куда они было разбежались, то мы никак не можем дать себе отчета в том, кто же мог избрать патриарха в опустелом городе, в который сначала нужно было снова привлечь греков? Да и откуда, как по мановению волшебного жезла, взялись бы архиереи и клирики, участие которых в избрании патриарха необходимо предполагается рассказом самого Франдзия? Нет, рассказ Франдзия не может удовлетворять историка, критически относящегося к историческим свидетельствам. Несмотря на явную несообразность рассказа Франдзия, однако же, даже новейшие и лучшие историки и до сих пор повторяют его в своих исторических трудах.[308] Как случилось, что Франдзий, будучи современником, интересовавшимся событиями, и человеком образованным, мог так напутать — решить этот вопрос нелегко. К. Сафа хочет объяснить рассматриваемую странность тем, что Франдзий писал на основании слухов,[309] но ведь слухи можно проверять. Не естественнее ли объяснять путаницу в рассказе византийского историка тем, что он писал свою «Хронику» в старости и больной и потому не все твердо помнил? Столь же неудовлетворительно, как и рассказ Франдзия относительно обстоятельств избрания Геннадия, повествование об этом событии в «Historia Patriarchica». Повествование это довольно длинно, но, к сожалению, мы должны войти во все его подробности. Рассматриваемый историк поступает еще страннее, чем Франдзий, когда заставляет султана Магомета назначить выборы чуть ли не в самый день падения Константинополя (29 мая). Рассказ начинается известием, что султан Магомет, въехав в столицу и принимая поздравления с победой, с удивлением заметил, что Константинопольский патриарх не явился приветствовать счастливого победителя. Такое неуважение к своей личности — по рассказу историка — возбудило его сильный гнев, и он, призвав к себе клириков (откуда они взялись?), начал их спрашивать, почему патриарх не явился приветствовать его как своего законного царя? Клирики, по словам автора, отвечали, что в Константинополе уже давно нет патриарха, что последний патриарх самовольно оставил кафедру, а что на его место нового патриарха избрано не было (нужно сказать, что слова, влагаемые здесь в уста клириков, заключают действительную историческую истину). Тогда гнев султана остыл, и он приказал им выбрать в патриархи того, кого они сами хотят[310]. Повествование это, находящееся в «Historia Patriarchica», ниже всякой критики. Не говорим уже о хронологии, она ни с чем не сообразна, — и весь‑то рассказ о беседе Магомета с клириками висит в воздухе. Франдзий ни словом не упоминает о таком событии. Да и взятый сам по себе рассказ обличает собственную нелепость. Прежде чем начать речь о беседе Магомета с клириками, автор заявляет, что этот султан и раньше очень хорошо был знаком с Константинополем и всеми порядками в нем, так как подолгу жил в нем еще, когда был жив его отец — Мурат. Но если Магомет в самом деле знаком был с положением дел в Константинополе, то он, конечно, должен был знать, что патриарха в Константинополе давно нет: патриарх был слишком важным лицом, чтобы об отсутствии его не было всем известно. Далее, автор настойчиво внушает читателю мысль, что будто Магомет сильно гневался, не видя патриарха, который, по его соображению, должен был явиться на поклон к новому властелину Византии. Но гнев султана не имеет для себя достаточного мотива, судя по рассказу автора. Прежде чем гневаться, самое простое благоразумие требовало, чтобы султан прежде всего навел справки: в столице ли патриарх? Не бежал ли он? Или не убит ли? Рассказывая о том, что султан гневался на патриарха за неявку к нему, историк в то же время заявляет, что Магомет очень сильно желал побеседовать с патриархом о христианской вере и поучиться у него божественному. Но, конечно, нужно допускать уж что‑нибудь одно: или то, что султан сильно гневался на патриарха, предполагая, что он не является к нему из упорства, или то, что он сильно желал побеседовать с константинопольским первосвятителем о божественных предметах. Допускать одновременное существование в душе Магомета и гнева, и религиозных порывов может только автор разбираемого рассказа. Затем автор передает известия о том, как происходило само избрание Геннадия в патриархи и его интронизация. Но и эта часть повествования не выдерживает критики. Автор, сообщив краткие сведения о Геннадии, уверяет, что архиереи, откуда‑то призванные клириками, избрали Геннадия в патриархи[311] (несмотря будто бы на его сопротивление — о чем ничего не говорится в других источниках), совершили малое провозглашение его патриархом (μικρόν μήνυμα), а потом в присутствии народа и великое провозглашение (μέγα μήνυμα) и наконец повели его в храм Свв. Апостолов, где и его рукоположил митрополит Ираклийский.[312] Рассказ этот — явная выдумка автора; он ничем не подтверждается, заключает в себе внутренние противоречия и переполнен аналогиями, взятыми из более позднего или более раннего времени. В самом деле, то, что клирики бегали по окрестностям Константинополя и собирали архиереев для совершения избрания патриарха, нимало не вероятно. Такое примышление явилось у автора в качестве естественного результата, полученного от того лишенного всякой вероятности утверждения разбираемого историка, что будто султан допрашивал константинопольских клириков, почему не явился к нему на поклон патриарх, и что будто он приказал им избрать нового пастыреначальника столицы. А что касается разглагольствований автора о малом и великом провозглашении Геннадия патриархом и посвящении его Ираклийским митрополитом, то все это аналогии, взятые автором частью из прежнего времени, а частью из более позднего, — аналогии, для которых нет оснований в том, что мы знаем об избрании первого патриарха из «Хроники» Франдзия: акт избрания Геннадия, конечно, происходил донельзя просто. Не до парада же было! Наконец, живописуя избрание Геннадия на Константинопольскую кафедру, автор явно договорился до странности, когда уверяет, что посвящение Геннадия теперь же происходило в храме Свв. Апостолов; но ведь храм‑то этот сначала нужно было получить от султана, которому по праву завоевателя принадлежали все монументальные публичные здания в столице, а потом уже располагаться в нем по своему усмотрению?! Наш автор и сам потом сообразил, что нельзя было архиереям вести Геннадия в храм Свв. Апостолов, не получив сначала права на владение им от самого султана; а потому через несколько строк, как ни в чем не бывало, он рассказывает о том, как Магомет, убедившись в мудрости Геннадия и почувствовав к нему расположение, отдал в его распоряжение храм Свв. Апостолов.[313] Это так и было на самом деле, но где и как происходила хиротония Геннадия — мы ничего не знаем. Можем сделать следующее предположение, и его нужно признать очень вероятным: Геннадий был хиротонисан (нужно помнить, что Геннадий не был архиереем до избрания в патриархи) в храме Свв. Апостолов, с этим вместе он сделался и патриархом, но это произошло после того, как султан утвердил его избрание в патриархи и отдал названный храм в распоряжение ново–поставленного предстоятеля Константинопольской церкви.

Спрашивается, каким образом мог возникнуть такой переполненный небылицами рассказ в «Historia Patriarchica»? Автором этого сочинения, как известно, был митрополит Артский Дамаскин Студит, рукописью которого воспользовался Малакс, исполняя желание Крузия иметь у себя историю патриархов турецкого периода. Но Малакс, который, как утверждает Сафа (см. «Обзор источников»), иногда пополнял рассказы Дамаскина, на этот раз ни в чем невиновен: случаи, где Малакс позволил себе сделать дополнения к повествованию Дамаскина, известны, благодаря опять‑таки Сафе (см. там же), а к сообщениям же о Геннадии этот не делал никаких прибавок. Значит, вся ответственность падает исключительно на первоначального автора — Дамаскина. Откуда взял свои известия Дамаскин, мы ничего не знаем. Возможно, что он их не сочинял сам, а брал откуда‑нибудь со стороны, например из предания. Чтобы не слишком строго судить Дамаскина за его погрешности в указанном случае, мы должны сказать, что ему не была известна «Хроника» Франдзия, которая могла бы служить для него регулятором, по крайней мере до известной степени, в вопросе об избрании Геннадия. Во всяком случае мы делаем, как нам кажется, очень вероятную догадку, что Дамаскин, сообщая разбираемый нами рассказ, лишь варьировал другой рассказ о Геннадии, а именно тот, который находится в третьем из вышеуказанных нами источников — в «Historia Politica»,[314] которая по своему происхождению приписывается, впрочем, самому же Дамаскину (как это делает Сафа; см. «Обзор источников»).

Лучше прочих рассказов о событии избрания Геннадия повествование об этом предмете, находящееся в «Historia Politica». Оно лучше, впрочем, не тем, что богаче известиями или более компетентно, а тем, что оно дает ясный и точный ответ на вопрос о времени, когда именно Геннадий был избран в патриархи, хотя и сам рассказ о событии, несмотря на его краткость, дает удовлетворительное разъяснение этого последнего. Из «Historia Politica», приписываемой по ее происхождению, как мы сейчас сказали, Дамаскину и пересланной потом Феодосием Зигомола к Крузию в Тюбинген, где она в первый раз и была напечатана, — открывается, что избрание Геннадия случилось далеко не вдруг, а что между фактом падения Константинополя и актом избрания Геннадия много воды утекло. Здесь говорится, что по завоевании Константинополя Магомет первым делом озаботился приведением города в благоустроенный вид, учредил полицейскую стражу, назначил судей и вообще ввел административный порядок. А устроив необходимые дела в Константинополе, Магомет совсем уехал из завоеванной столицы и стал жить в Адрианополе[315] (о патриархе в то время еще у него, по–видимому, и думы не было). Долго ли он оставался в Адрианополе, в точности неизвестно. Думают, что он пробыл здесь до осени 1453 г., а может быть, и до весны следующего, 1454 г.; из Адрианополя Магомет не прямо вернулся в столицу, а побывал еще в городе Пруссе в Вифинии. Во всяком случае вернулся он снова в Константинополь не раньше весны 1454 г.,[316] а потому раньше этого времени и избрания Геннадия в патриархи быть не могло. Уже по тому самому не могло произойти выбора Геннадия в патриархи и его посвящения в скором времени после падения Константинополя, что, как оказывается, и Геннадия‑то в это время в столице не было. Ввиду грозящей катастрофы (падения Константинополя) или, точнее, после нее Геннадий убежал в Адрианополь, где поблизости с величайшей тщательностью и скрылся в какой‑то деревеньке: он, конечно, боялся быть схваченным и проданным в плен. И многого потом труда стоило отыскать его в сельском уединении. Думают, что в поисках его принимал участие и султан Магомет.[317] Разве все это могло произойти быстро и без запинок? Но продолжим рассказ, находящийся в «Historia Politica». Когда султан после продолжительного отсутствия возвратился в столицу и увидел, что христиане не делают религиозных собраний (вероятно, здесь речь идет о собраниях синода и торжественном праздновании важнейших праздников), то обратился с вопросом к своим приближенным, а равно к своим секретарям из христиан о том, что это значит. Понятно, что в ответ было получено заявление, что греческие христиане не имеют патриарха. Тогда султан, вероятно, под влиянием христиан, бывших на его службе в качестве секретарей,[318] дал повеление, чтобы собрался греческий христианский народ и выбрал себе патриарха, какого пожелают (ход дела, заметим, очень натуральный и описание безыскусственно). Очень уместным представляется здесь добавление писателя, что, давая подобное дозволение, Магомет руководствовался не чувством какого‑нибудь расположения к христианам, а просто этой милостью он хотел привлечь к себе сердца своих новых подданных и заставить их снова вернуться в столицу из того рассеяния, к какому привело их падение столицы и водворение здесь иноверной власти. Затем создатель «Historia Politica» сообщает краткие сведения о личности новоизбранного патриарха — Геннадия; эти известия уже нам встречались прежде. Наконец, писателем делается замечание, что султан подчинил патриарху церкви Константинополя и все церкви всех прочих епархий Константинопольского патриархата, как это было при патриархах до завоевания Константинополя.[319] (Весь рассказ этот при его замечательной простоте дышит исторической правдивостью.) Таково сказание автора «Historia Politica». Мы находим, что наука должна придавать ему большое значение и считать его наиболее достоверным. Это сказание тем более драгоценно, что оно в главном и существенном не разнится с вышеприведенным сказанием Франдзия, современника события. Если выбросить из рассказа Франдзия об обстоятельствах избрания явные несообразности, то известия этого византийского историка и автора «Historia Politica» вполне совпадают, что не может не служить к подтверждению достоверности повествования этого последнего автора. Кто писал «Historia Politica» — сам ли Дамаскин Студит или же он нашел это в готовом виде и присвоил себе, — во всяком случае нужно благодарить судьбу, что она сохранила до нашего времени такой памятник седой старины, как «Historia Politica». Что же последовало далее, после того, как Геннадий был избран патриархом и ему возвещено от имени султана, что он будет иметь такие же права, какие имели его предшественники по кафедре? Последовало представление Геннадия Магомету II. Это обстоятельство всеми более авторитетными древними писателями описывается почти одинаково. Но лучше всех изобразил его Георгий Франдзий. Его повествование производит сильное впечатление на читателя своей ясностью, правдивостью и прямотой. Вот что говорится у Франдзия. Желая в отношениях к христианам показать себя подражателем византийских христианских императоров, Магомет тотчас по избрании Геннадия на Константинопольскую кафедру пригласил его во дворец. Когда он прибыл к султану, новый властелин Византии принял его с большой честью, разделил с ним трапезу и много беседовал. В разговоре султан наобещал ему много хорошего. Автор «Historia Politica» прибавляет к этому, что Магомет, между прочим, сказал Геннадию: «Да будет патриаршество твое благополучно, охотно буду исполнять твои желания, даю тебе храм Свв. Апостолов, где ты и станешь жить». Когда окончилась трапеза, а с ней и беседа двух глав — мусульманской и христианской — греческого мира, тогда султан передал Геннадию многоценный жезл, как это делали и византийские императоры при первом представлении им новоизбранного патриарха; наконец, он проводил его до выходных дверей дворца,[320] здесь уже приготовлена была прекрасная лошадь, богато разукрашенная; она назначалась в подарок новоизбранному святителю столицы. Подобным же образом поступали и византийские императоры, когда провожали нового патриарха. Геннадий сел на коня — честь, которой была лишена греческая райя, — и двинулся по направлению к храму Свв. Апостолов, который по воле султана должен был стать резиденцией патриарха. Многочисленная султанская свита, блестящая и пестрая своим поразительным разнообразием, отправилась в путь вместе с Геннадием, окружив его как кольцом. Наконец новоизбранный патриарх приехал к месту назначения[321] и водворился около великолепного храма, служившего прежде усыпальницей императоров. Автор «Historia Patriarchica» к этому рассказу присоединяет сведение, что султан весьма полюбил патриарха за его ум и религиозность. Так ли сильно полюбил Геннадия султан за ум и благочестие, этого мы не можем утверждать со всей решительностью: в глазах Магомета и Геннадий все же был гяур. Но, несомненно, ему было приятно, что избран именно Геннадий, враг унии, папства и, следовательно, Запада, а султану было очень выгодно в интересах политики, чтобы во главе греков стоял недруг папы и Запада. Это могло служить гарантией, что патриарх не будет интриговать против нового властелина и искать помощи своему народу там, где искали ее императоры — Палеологи в борьбе с османами.

О самом патриаршествовании Геннадия немного можно сказать любопытного. Это зависит не только от того, что наши источники не богаты в этом отношении, но и от того — и это главное, — что Геннадий правил Церковью очень короткое время. Он вскоре отказался от кафедры. До сих пор, согласно показаниям общеизвестных источников, полагали, что Геннадий восседал на престоле или пять лет, или столько же лет с несколькими месяцами.[322] Но теперь самым определенным образом на основании вновь открытых свидетельств, предъявляемых К. Сафой и М. Гедеоном, стало несомненно, что всего–навсего первый патриарх Турецкой империи правил столичной Церковью лишь два года.[323] Разумеется, в два года нельзя много сделать и самому энергичному патриарху; положим, Геннадию отнюдь нельзя отказывать в деятельных способностях и энергии, но все‑таки и он едва ли много мог сделать для блага Церкви в такое время, когда всем христианам Греции, начиная с самого патриарха, нужно было прежде всего думать о том, как устроить modus vivendi. Потому‑то ничем особенным и не было ознаменовано это патриаршествование замечательнейшего по уму и учености из патриархов турецкого периода.

[271] Проф. И. С. Бердников говорит: «Для Вселенской патриархии дороже всего соблюдение национальных (т. е. грекофильских) интересов. Направление поистине далекое от духа Христова - духа мира и любви». Справедливые и дорогие словa, - дорогие тем, что нашего автора никто не дерзнет заподозрить в так называемом либеральничаньи (Правосл. Собеседник. 1890. Т. II. С. 118).

[272] По свидетельству Франдзия.

[273] Ломанский В. Об истории изучения греко-славянского мира. СПб., 1871. С. 26.

[274] Гервинус. Указ. соч. С. 13.

[275] Zinkeisen. Op. cit. Bd. II. S. 113-117.

[276] Ibid. S. 143-147.

[277] Lamansky. Secrets d'état de Venise. Documents... P. XVIII, XIX (второй пагинации) et р. 34. Petersb., 1884. Сейчас упомянутый влиятельный киприот говорит: «Turchi daranno la liberta a tutti». В этих словах выражается надежда, что при турках киприотам можно будет жить свободнее; а в словах «е servirano in iavor di essi Turchi» выражается желание киприотов содействовать предприятию турок занять остров.

[278] Ламанский В. Могущество турок... С. 20.

[279] Lamansky. Op. cit. Р. XXII (второй пагинации).

[280] Lamansky. Op. cit. Р. XXIII (второй пагинации) et р. 90-91.

[281] Zinkeisen. Op. cit. Bd. III. S. 362.

[282] Hertzberg. Op. cit. Bd. III. S. 132.

[283] Гервинус. Указ. соч. С. 21.

[284] Hertzberg. Op. cit. Bd. III. S. 132.

[285] Ibid. S. 128; Гервинус. Там же.

[286] Pichler. Op. cit. S. 438.

[287] Hertzberg. Op. cit. Bd. III. S. 129.

[288] Pichler. Op. cit. Bd. I. S. 438.

[289] По историческим показаниям, в XVI в. крестьяне, сельские жители, принадлежали к римско-католической религии и терпели гонения от своих помещиков, перешедших в ислам. Вообще, римско-католическая религия имела очень многих последователей в Боснии. Они-то, без сомнения, и запятнали себя ренегатством. См.: Neigebaur. Die Süd-Slaven. Leipzig, 1851. S. 196, 199.

[290] Гервинус. Указ. соч. С. 21.

[291] Zinkeisen. Op. cit. Bd. IV. S. 692, 694, 714, 722, 728. Ср.: Малышевский И. И. Мелетий Пигас, патриарх Александрийский. С. 100, 117.

[292] Hammer. Geschichte des Osmanisch. Reiches. Bd. II. S. 434-435.

[293] Zinkeisen. Op. cit. Bd. III. S. 249.

[294] Hammer. Op. cit. Ibid.

[295] Ламанский В. Могущество турок... С. 11.

[296] Там же. С. 21.

[297] Там же. С. 11.

[298] Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. Т. И. С. 344.

[299] Ricaut. Op. cit. Р. 314-316.

[300] Elssner. Neueste Beschreibung. S. 334-335

[301] Ricaut. Op. cit. P. 11.

[302] Мы только мимоходом касались вопроса о притеснениях, каким иногда подвергались христиане в Турции. Но этот недочет совершенно достаточно восполняется проф. Н. А. Скабалановичем в вышерекомендованной его статье «Политика турецкого правительства...» Здесь разъяснены смысл, объем и значение указанного явления. См. в особенности с. 445-454, 457-458 (Христ. Чтение. 1878. Т. II). Вообще должны сказать: того, что сделано уже другими, мы не желали бы повторять в наших очерках.

[303] Кроме тех источников, которые были нами перечислены и оценены в особой главе, более или менее существенную помощь при написании нами настоящего очерка будут оказывать нам следующие авторы и их сочинения: 1)Μανουήλ Γεδεών.Πατριαρχικοί Πίναχες (Κωνσταντινούπολις, 1890). Это заглавие греческий автор затем поясняет так: «Историко-биографические сведения о патриархах Константинопольских, начиная от Андрея Первозванного до Иоакима III, или Фессалоникийского (36-1884). Где и какое получил образование автор, Мануил Гедеон, к сожалению, мы сведений не имеем. Знаем только, как свидетельствует сам автор, что волей патриарха Константинопольского Иоакима III (1878-1884), 1 мая 1883 г. он был назначен редактором основывавшегося официального патриаршего журнала (посвященного кроме официальных известий и науке) под заглавием «Εκκλεσιαστική Αλήθεια»; поручая редакторство этого журнала Гедеону, патриарх, кроме того, возложил на него обязанность составить и издать исторический каталог (или списки) всех патриархов Константинопольских (Σ. 707-708). Эту обязанность Гедеон выполнил неукоснительно, и в результате получился обширный том под вышеприведенным заглавием. Сочинение Гедеона «Πίναχες», должно сказать, принадлежит к лучшим произведениям церковно-исторической греческой литературы нашего времени. Честь и хвала автору! Впрочем, должны оговорить, наши похвалы и вообще наши замечания по поводу книги Гедеона будут относиться только к той ее части, которую мы достаточно изучили и которая посвящена истории патриархов турецкого периода (Σ. 469-709). Прямо заявляем, что, имея такого серьезного и многоученого руководителя, как Гедеон, мы защищены от грубых ошибок и можем идти вперед, не опасаясь встретить на дороге непреодолимых затруднений. Советами и указаниями Гедеона мы будем пользоваться с доверием и признательностью. Автор заслуживает этого. По части греческих источников, касающихся истории Константинопольских патриархов, он читал и знает все существенное. В научном отношении автор - значительная сила. Вся книга испещрена многочисленными цитатами, взятыми прямо из источников. Кроме греческих произведений автор цитирует и латинские, и французские, и немецкие сочинения. Но по части иностранной литературы его знакомство ограничивается немногим, что, впрочем, нельзя ставить автору в особенную вину. Жаль только, что при изложении знаменательного правления Церковью Иеремии II он не пользовался сочинениями известного немецкого ученого Герлаха: с Герлахом Гедеон знаком лишь при посредстве сочинений греческого ученого Сафы. Автор ведет свое дело так: прежде всего очень точно отмечает годы правления известного патриарха, дает его характеристику (если для этого есть материал), приводит биографические сведения о патриархе и в заключение перечисляет церковно-административные акты, которые относятся к истории изучаемого им патриаршества. Почти все очерки патриархов равны между собой по объему: автор не увлекался. Новейшим патриархам, о которых, конечно, у него было гораздо больше сведений, чем о более ранних, он, однако же, отводит в своей книге не больше места, как и более древним. Видно, что не материал господствует над автором, а автор хозяйничает над материалом. Это очень похвально. Но важнее всего то, что Гедеон пишет с отверстым чувством для восприятия и возвещения чистой истины. Ни малейшей тенденции, ни малейшего желания прикрасить и разубрать картину у него нет. Он пишет, подчиняясь долгу историка и призванию христианина не говорить лжи. Мы должны высоко ставить труд Гедеона, правдивый и чуждый тенденциозности! Какая разница между трудами римско-католических ученых, описывающих историю пап, и трудом прославленного грека Гедеона, описывающего историю дорогой ему патриархии: первые стараются умалчивать о темных сторонах в истории папства, а второму и на мысль не приходило такое постыдное дело. После тех похвал, которыми мы осыпаем Гедеона, читатель вправе спросить: неужели труд Гедеона - совершенство? Нет, этого мы не станем утверждать. В нем есть недостатки. К существенным недостаткам произведения Гедеона нужно отнести его тщательное умолчание обо всех тех неблаговидных поступках, какие допускало турецкое правительство по отношению к Константинопольским патриархам. Такое замалчивание со стороны Гедеона указанных фактов простирается очень далеко. Например, он лишь в двух-трех неясных словах упоминает о весьма важном событии - столкновении патриарха Нифонта II (XV в.) с турецким правительством (Σ. 488); он, Гедеон, обходит полным молчанием обстоятельства, при которых в начале XVI в. был лишен патриаршества по воле султана ни в чем не повинный патриарх Иоаким Ι (Σ. 497). Но виднее всего рассматриваемый недостаток в том, что автор совсем ничего не говорит об обстоятельствах смерти таких патриархов, о которых достовернейшим образом известно, что они были жертвами турецкого деспотизма. Известно, какой смертью умер знаменитый патриарх XVII в. Кирилл Лукарис: он был казнен через задушение по воле Порты, причем тело его было брошено в море; история смерти Кирилла подробно описана очевидцами. А между тем у нашего автора встречаем относительно смерти Лукариса лишь следующую загадочную фразу: «Руки благочестивых рыбаков отыскали тело св. патриарха (где и почему?) и с честью погребли его» (Σ. 563). или: Гедеон ни одним словом не упоминает о трагических обстоятельствах, при каких произошла смерть столь известного патриарха текущего века Григория V; вместо всяких подробностей по этому поводу автор отделывается следующей лаконичной фразой: «Григорий восседал на патриаршем троне до 10 апреля 1821 г., когда и умер» (ότε άπέθανε) (Σ. 684). Само по себе понятно, что разбираемый недостаток мало чувствителен для тех читателей книги Гедеона, которые сами занимались или занимаются историей патриархов турецкого периода; но в какое неловкое положение может поставить себя читатель, наводящий справку у Гедеона и не имеющий возможности наводить других справок, да и не догадывающийся, что эти последние нужны при существовании на свете сочинения Гедеона? Спрашивается, отчего произошел этот недостаток? Неужели виной этого турецкая цензура? Неужели турки начинают стыдиться того, что когда-нибудь они позволяли себе казнить патриархов Константинопольских? Мы склонны думать, что лишь излишняя осторожность заставила Гедеона решительно умалчивать о непохвальных деяниях Порты, поскольку эти деяния имели прикосновение к истории патриархов. Интересно, однако же, что очень нередко в сочинении Гедеона встречаются такие заметки: патриарх Софроний II «пользовался уважением и любовью со стороны Порты» (Σ. 665); или, рассказывая о патриархе Неофите VI (конец XVIII в.), автор упоминает об одном неважном деянии при нем и говорит, что оно произошло «вследствие обычной милости Высокой Порты» (Σ. 678). А это и подобное - что значит? По-видимому, политика в Турции еще примешивается к ученой деятельности. Ссылки Гедеона на различные источники замечательно точны. Но все же встречаются изредка и неприятные исключения из этого правила. Так, иногда автор отсылает своего читателя за справками к той или другой книге, а случается и к нескольким сразу, не принимая на себя труда указать страницы рекомендуемых им книг. Нужно, наконец, заметить, что, по нашему мнению, вообще Гедеон - человек ума не очень бойкого. На последней странице своей книги М. Гедеон заявляет, что издание книги стоило очень дорого: 5000 франков. Можно порадоваться, что автор изыскал такие значительные средства на свое издание; 2)Ζαχαςίον Μαθά.Κατάλογος τών πρότων έπιςκόπων καί τών έφεξής πατριαρχών έν Κωνσταντινουπόλει (Навплия,1837). Мы обладаем переводом книги Маты, напечатанным в «Христ. Чтении» под следующим заглавием: «Исторический список епископов, а потом патриархов Константинопольских». Мы, впрочем, поведем далее речь исключительно о той части сочинения, которая заключает «списки Константинопольских патриархов от взятия Константинополя турками до 1836 года», на котором оканчивается труд Маты (Христ. Чтение. 1862. Т. I и II). Кто такой Захария Мата? Каким научным авторитетом он обладает? До этих вопросов нам нет никакого дела, потому что хотя какой-то навплийский архидиакон Захария Мата и существовал на свете, но указанной книги совсем не писал, а дозволил только поставить на чужой книге свое ничем не известное имя. Подлинным автором книги оказывается знаменитость: современник Маты известный греческий ученый Константин Икономос. Само по себе понятно что мы никогда не догадались бы, что «каталог» написал не Мата, а Икономос если бы нам со стороны не указали на это любопытное обстоятельство. В этом отношении нашими просветителями были Гедеон и Сафа. Первый из них говорит: «Считаю нужным упомянуть, что раньше других Софокл Икономос (сын К. Икономоса) объявлял во всеуслышание - и это было при жизни Захарии Маты, - что "каталог" патриархов, носящий имя этого последнего, есть сочинение Константина Икономоса» (Σ. 357). Константин же Сафа в своей «Ново-эллинской филологии» пишет, не входя в подробности, что то же сочинение хотя и носит имя Маты, но принадлежит по своему происхождению К. Икономосу (Σ. 736). Возникает вопрос: что это значит? Как понимать, что какой-то неведомый Мата поделился своим именем с Икономосом, а Икономос, несмотря на свою ученую и историческую известность, укрывался под чужим, ничего не значащим именем? На эти вопросы мы не встречали ответов в литературе; да и самих вопросов, кажется, никто из ученых не ставил. Между тем, по нашему мнению, есть возможность ответить на подобные вопросы. Для того чтобы решить их, нужно прежде всего уяснить себе: каким научным авторитетом обладает рассматриваемый «Каталог» Икономоса (будем называть автора настоящим его именем)? Но и этим вопросом опять-таки никто не интересовался; исключение представляет К. Сафа, но Сафа у Икономоса разбирает слегка лишь хронологию некоторых патриархов турецкого периода, не принимая на себя труда ставить и решать другие вопросы относительно книги. Возьмем на себя труд определить научный авторитет изучаемого сочинения Икономоса. Едва ли нужно прибавлять, что сам Икономос отнюдь ни одной строчкой своего сочинения не помогает критику ориентироваться в тех вопросах, о которых у нас речь. Научный авторитет каждого исторического сочинения (помимо талантов автора), несомненно, больше всего зависит от того, какими источниками пользуется автор, и как он это делает. Какие же источники у Икономоса? Источники его не новы - и при некотором внимании их можно достаточно разглядеть. Начало рассматриваемой части «Каталога», т. е. рассказ о патриархе Геннадии Схоларии, написан под влиянием византийского историка Франдзия, с некоторыми существенными прибавками, которые могли остаться в голове автора от чтения разных книг в разное время, затем «Каталог», описывая правление Константинопольских патриархов, начиная от преемника Геннадия до Иеремии II, т. е. до 70-х гг. XVI в., довольно рабски придерживается известного труда Дамаскина Студита (в переделке Малакса) «Historia Patriarchica», причем местами присоединяются мысли самого автора, Икономоса, но мысли малого научного значения. Там, где кончается рассказ о патриархах указанной «Historia Patriarchica», составитель «Каталога» берет в руки «Церковную историю» Мелетия Афинского и выписывает из нее известия о Константинопольских патриархах конца XVI и всего XVII в., привнося иногда сюда заметки о тех же патриархах из сочинения Досифея Иерусалимского «О патриархах Иерусалима». Но все на свете имеет конец: наступил конец и тем источникам, из которых так легко было Икономосу выписывать известия касательно патриархов Константинопольских конца XVI и XVII в. Нужно было Икономосу искать еще какой-нибудь источник для греческой церковной истории XVIII в. Поиски для автора не составили труда. Он хватается за «Церковную историю» Вендотиса, представляющую собой продолжение «Истории» Мелетия Афинского (о Вендотисе несколько подробнее скажем в своем месте) и описывающую историю патриархов Константинопольских почти всего XVIII в., и начинает компилировать Вендотиса. Но вот беда, Вендотис очень не мягок в отзывах об упомянутых патриархах, а между тем Икономосу по одной причине, о которой сейчас упомянем, непременно нужно было, чтобы патриархи выглядели лучше, чем их рисует продолжатель Мелетия. Как поступить при таких обстоятельствах? Икономос ничуть не растерялся. Он отыскал одну истинно достойную сожаления книжонку (отыскал если не в рукописи, то у Фабриция) некоего Димитрия Прокопия, писателя XVIII в., под заглавием «Краткий перечень ученых греков» («Έπιτετμημένη έπαρίθμησις τών λογίων Γραικών». Vid. Sathas. Biblioth. Т. III. Σ. 480 κ. λ. π.), в которой, между прочим, заключаются характеристики патриархов Константинопольских первой половины XVIII в. со стороны их образованности. Все характеристики эти чрезмерно похвальны и замечательно шаблонны. Они так похожи одна на другую, как будто бы автор (Прокопий) сам у себя списывал их. Книжонка Прокопия так ничтожна, что Гедеон, если не ошибаемся, только чуть ли не один-другой раз цитирует ее. Но для Икономоса она оказалась кладом. Похвальные отзывы ему пришлись очень кстати. По Вендотису и Прокопию Икономос описывает краткую историю патриархов Константинопольских XVIII в. до патриарха Самуила (до последней четверти этого века). Затем всякие определенные источники для Икономоса оскудевают (ибо тогда еще не было издано, например, Макрея), и потому с патриарха Самуила до 1836 г. (XIX в.) нашему составителю «Каталога» пришлось самому собирать сведения по истории Константинопольских патриархов. Откуда брал эти сведения Икономос, это может решить только грек, ученый, конечно. Да и этот, полагаем, не раз запнется в решении вопроса, так как Икономос мог описывать XIX в., как современник, по неписанным, а потому неопределенным источникам. Вот качества труда Икономоса. Едва ли кто решится обвинять нас в излишней строгости суждения, если мы скажем, что произведение Икономоса отнюдь не могло служить к его славе. Такой ученый человек, как Икономос, и вдруг сочиняет незначительную компиляцию. Вот, по нашему мнению, причина, почему Икономос не подписал своего имени на произведении, а взял для этой цели малоизвестное имя какого-то Маты, конечно, с доброго согласия этого навплийского архидиакона. Но и после всех этих разъяснений остается открытым вопрос: да зачем самому Икономосу нужно было сочинять такую не способную прославить имя сочинителя компиляцию? У Икономоса была особая практическая цель, которая и объясняет очень достаточно самое его предприятие. Когда жители Мореи (Морея есть испорченное слово «Ромея»), к которым принадлежал и сам Икономос, отложились от турецкого владычества, то у них явилось непреодолимое желание отложиться и от патриарха Константинопольского и учредить у себя автокефальную Церковь. Икономос не сочувствовал этой последней мысли и старался удержать своих земляков от разрыва с Константинопольской патриархией. Чтобы дать своим стараниям в этом отношении большую силу, Икономос, как мы полагаем, и написал свой «Каталог» который должен был доказывать жителям свободной Греции, что они грешат, приписывая патриархам злоупотребления и деспотизм; но что, напротив, эти патриархи были, как показывает история, людьми очень достойными. Таково, по нашему мнению, происхождение «Каталога» Икономоса. Что намерение Икономоса при составлении его «Каталога» действительно состояло в том, чтобы поднять престиж Константинопольских патриархов, это можно наблюдать на самых первых страницах труда указанного ученого, где читаем: «Доныне не прервалась и вовек не оскудеет златая цепь (sic!!!) достойных преемников Первозванного (св. Андрея) и пастыреначальников Великой Церкви» (Христ. Чтение. Т. I. С. 613). Так как цель у Икономоса была утилитарная, то ему и не было надобности очень много заниматься изучением истории патриархов: ему нужно было лишь нахватать известное число фактов, служащих его цели, а больше автор ни о чем и не заботился. Поэтому же Икономос очень обрадовался вышеупомянутой книжонке Прокопия, благодаря которой он мог смягчать резковатые отзывы Вендотиса о Константинопольских патриархах XVIII в. Какое же значение в науке может иметь «Каталог» Икономоса? Для истории патриархов XV, XVI, XVII и большей части XVIII в. «Каталог» этот имеет очень малое значение: почти все его содержание полностью можно отыскать в первоисточниках. И мы видим, что Гедеон почти совсем избегает цитировать Икономоса, когда дело идет о патриархах указанных веков; точно так же будем поступать и мы. Для конца XVIII и начала XIX в. труд Икономоса сохраняет значение, но небольшое, потому что цель его произведения тенденциозна. Гедеон иногда берет Икономоса себе в советники, когда дело идет о временах, которые давний ученый знал в качестве современника; последуем и мы мудрому примеру константинопольского историка. Сочинение Икономоса не так давно (1884 г.) в оригинале вышло вторым изданием в Афинах и почти ничем не отличается от прежнего. Этим вторым изданием владеем и мы. Русский перевод книги сделан, по словам проф. И. Е. Троицкого, кандидатом Академии Сахаровым, служившим при Афинской миссии; 3)Γεδεών.Χρονικα τού πατριαρχίκου οϊκου καί τού ναοΰ («Хроника патриаршего дома и храма» - в Константинополе). Κωνσταντινούπολις, 1884. Вот еще сочинение Гедеона. Оно имеет своей задачей проследить те перемены, какие претерпевало резиденция патриарха в столице. Для нас оно важно постольку, поскольку разъясняет дело по отношению к турецкому периоду. Патриарх Константинопольский, как известно, не сразу стал жить в Фанаре, а перед этим последовательно жил еще в разных частях Константинополя. Как и при каких обстоятельствах это произошло - вопросы любопытные. Впрочем, должны оговориться, что детальная разработка вопросов о патриаршем доме и храме, как это находим у Гедеона, при тех небольших размерах, какие должен иметь наш труд, и при скромности задачи, нами на себя принятой, представляет почти роскошь для нас; но известно, что по части ученых пособий приятнее изобилие, чем недостаток. Сочинение написано частью на основании первоисточников, частью на личных наблюдениях автора. В русской литературе ссылок на эту книгу мы, кажется, совсем не встречали; 4)Ματθαίος Κιγάλας.Νέα σύνοψις διαφόρων ιστοριών («Новый синопсис разных историй - от сотворения мира до настоящего времени»). Венеция, 1637. Это сочинение Матфея Кигалы, или Кикалы, совершенно неизвестно в русской науке. Мы ни у одного русского писателя не встречали следов пользования «Синопсисом» Кигалы; мало того, один русский ученый историк, найдя в иностранном источнике, относящемся к XVIII в., упоминание о «Хронографии» Матфея (т. е. о «Синопсисе» Кигалы), даже усомнился, что существовала на свете «Хронография» Матфея, принял указание на Матфея за ошибку автора и предложил читателю вместо имени Матфей читать Дорофей (Монемвасийский). Так мало у нас знают историки XVII в. Матфея Кигалу! О «Синопсисе» этого историка, быть может, следовало бы вести речь при «обзоре источников» (каковой сделан нами раньше); но, принимая во внимание полную несамостоятельность «Синопсиса», там речь о нем была излишней. Тем не менее, по некоторым своим сторонам «Синопсис» может оказывать нам хотя и не существенную, но добрую услугу - при написании истории патриархов турецкого периода; вот почему мы и решились сказать здесь о нем несколько слов. Константин Сафа весьма недоволен рассматриваемым трудом Кигалы и смотрит на появление его в свет как на одно из темных пятен в истории греческой литературы. Нам часто приходится не соглашаться с этим пресловутым ученым греком; на этот раз мы тоже не считаем себя вправе соглашаться с Сафой. Сафа утверждает, что «Синопсис» есть плод гешефтмахерства, что это произведение составлено Кигалой по настоянию венецианского типографа XVII в. Антония Юлиана, который, видя блестящий успех уже известного нам (см. наш «Обзор источников) исторического сочинения Иерофея Монемвасийского, вышедшего после недавнего его первого издания тоже венецианским типографом Пинеллом уже вторым изданием, - решился подорвать успех указанной книги, а для этого он и подговорил Кигалу составить подобную же историческую книгу, которая могла бы конкурировать с сочинением Иерофея. Кигала, по словам Сафы, охотно взялся за это; но вместо того, чтобы составлять свою книгу, он кое-как переделал труд Иерофея, уже раз напечатанный, и присоединил кое-какие рассказы от себя, и вот явилась на свет «Νέα σύνοψις»(Sathas.Bibliotheca Graeca. Vol. III. Προλογ. Σ. 18). Как ни значителен авторитет Сафы в науке, мы должны, однако же, не обинуясь, сказать, что все наговоренное этим ученым по поводу «Синопсиса» Кигалы есть плод невнимания к тому вопросу, о котором решился трактовать самонадеянный грек. При каких внешних обстоятельствах появился труд Кигалы, Для нас не имеет большого значения; и с этой стороны Кигалу защищать мы не намерены (тем более, что Сафа и не указал, на чем он основывает свои инсинуации). Но что касается отношения «Синопсиса» Кигалы к «Хронографии» Иерофея (о ней - как мы уже заметили - была речь в главе «Обзор источников»), то мы решительно убедились, что там, где Кигала могнепользоваться сочинением Иерофея, он им и в самом деле не пользовался. Оговоримся, впрочем, что мы рассуждаем о той для нас важнейшей части «Синопсиса» Кигалы, которая излагает греческую Церковную историю турецкого периода (XV и XVI вв.). Весь этот обширный отдел «Синопсиса» Кигалы, начиная от Геннадия Схолария до патриарха Иеремии II, изложен этим историкомнепо Иерофею. Сафа, произнося свой неумолимый приговор над Кигалой, введен был в заблуждение как тем, что вообще Кигала походит на Иерофея, причем торопливый грек не взял на себя труд проверить, как далеко простирается это сходство, так и тем, что конец «Синопсиса» заимствован из «Хронографии» Иерофея, но на это есть уважительная причина, которой Сафа не понял. Мы сказали, что весь обширный отдел «Синопсиса», описывающий патриархов от Геннадия до Иеремии II, не заимствован из Иерофея; и это совершенно верно Дело невозможное сравнивать два труда - Кигалы и Иерофея во всех подробностях. Ограничимся одним примером. Говоря о патриархе Нифонте (конец XV в.), Кигала пишет, что родом он был пелопоннесец, что мать его была римлянка, или ромейка (Ρωμαία), утверждает, что одним из трех лиц, казненных в это патриаршество по приказанию султана, был иеромонах по имени Антоний (Σ. 448-449). Всех этих известий нет у Иерофея (Σ. 431 по изданию 1798 г.). (Другие примеры в том же роде приведем ниже, при удобном случае.) Спрашивается, каким образом Кигала, будучи, по словам Сафы, лишь плагиатором Иерофея, мог знать и писать такие вещи, которых не сообщает этот последний? Ларчик просто открывается: Иерофей и Кигала, описывая указанный отдел истории, пользовались одним и тем же источником - «Хронографией», сочиненной Дамаскином Студитом. (См. о Дамаскине в «Обзоре источников».) Если мы станем сравнивать Кигалу в тех случаях, где он отличается от Иерофея, с «Historia Patriarchica» в «Турко-Греции» (например, о патриархе Нифонте р. 139-140 этой «Historia»), несомненно, написанной по Дамаскину, то для нас станет ясно, что Кигала, как и Иерофей, имел один общий источник - и что поэтому-то Кигала, с одной стороны, походит на Иерофея, а с другой - отличается от него. Разница Кигалы от Иерофея оттого и получилась, что этот историк вовсе не компилировал Иерофея, а писал независимо от него, имея руководителем именно Дамаскина Студита. Остается еще решить вопрос: как Кигала пользовался трудом Дамаскина - в рукописи ли (подобно Иерофею, который читал и пользовался трудом Дамаскина в рукописи. См. об этом в «Обзоре источников») или же при посредстве «Historia Patriarchica», напечатанной в «Турко-Греции» (в 1584 г.)? Для нас не остается никакого сомнения в том, что Кигала читал Дамаскина в рукописи - как и Иерофей, - а не читал его в «Турко-Греции». Доказательства нашего мнения мы находим в следующем: у Дамаскина Студита не было рассказов ни об Арсении, ученом митрополите Монемвасийском времен патриаршества Пахомия I, ни рассказа о том, как Иеремия I спасал константинопольские церкви от разрушения их султаном (как удостоверяет в том Сафа, изучивший рукопись Дамаскина в Святогробской библиотеке в Константинополе); того и другого рассказа нет и у Кигалы, как не имеется их и у Иерофея. Разумеется, это не случайность. Конечно, можно было бы думать, что у Кигалы нет сейчас упомянутых рассказов потому, что он списывал у Иерофея, который, по уверению Сафы, читал Дамаскина в рукописи, следовательно, без вышеупомянутых позднейших прибавок, имеющихся в «Турко-Греции». Но так рассуждать невозможно, когда нами выше указано (и будет не раз указано потом - и еще более доказано), что Кигала в разбираемом отделе его труда писал независимо от Иерофея. Итак, составляя обширный отдел своего «Синопсиса», охватывающий историю патриархов от середины XV до 70-х гг. XVI в., Кигала не пользовался трудом Иерофея; он писал здесь по тому же самому источнику, каким пользовался и Иерофей. Что касается заключительных страниц «Синопсиса», где излагается история правления патриархов конца XVI в. - Иеремии II, Пахомия II и Феолипта II, то, нет сомнения, рассказы, сюда относящиеся, Кигала взял у Иерофея; но взял он их единственно потому, что только Иерофей и описал подробно и обстоятельно эти времена; должно сказать здесь, что и в настоящее время историк Греческой церкви, хотя и с глубоким прискорбием (от чего зависит это глубокое прискорбие, уясним в своем месте), вынужден прибегать к пользованию все той же некрасивой и пристрастной повестью Иерофея, когда историку нашего времени приходится раскрывать историю названных трех патриархов. Итак, если описание Кигалой патриаршествований Константинопольских иерархов от Геннадия до Иеремии II составлено не самостоятельно и если история остальных патриархов XVI в. им написана, несомненно, по Иерофею, то имеет ли какое-либо научное значение труд Кигалы? Можно подумать, что не имеет, а на самом деле - имеет. У Кигалы можно найти ценные варианты, когда он говорит о патриархах от Геннадия до Иеремии II, здесь же у него встречаются эпитеты, синонимы, своеобразные пересказы уже известного, имеющие значение комментария к другим известным источникам. Далее, раз нами доказано, что Кигала пользовался в своих рассказах о патриархах до Иеремии II не трудом Иерофея и не «Турко-Грецией», а рукописью «Истории» Дамаскина, то для науки открывается возможность при помощи как Иерофея, так и Кигалы (которые оба пользовались трудом Дамаскина в рукописи) составить себе понятие о том, какова «История» Дамаскина, и до сих пор еще не напечатанная, несмотря на ее великое значение в науке, чем отличается от нее та «Патриаршая история», которая составлена на основании труда Дамаскина и вошла в состав «Турко-Греции»? Вопросы более чем любопытные. Несмотря на такое значение Кигалы, не только русские и западноевропейские ученые совсем не привлекают себе в советники этого историка, но даже и греческие писатели, вроде Усердного и многосведующего Гедеона, пренебрегают, к сожалению, автором «Синопсиса». Во всяком случае, надеемся, что после наших разъяснений честь Кигалы, замаранная Сафой, снова восстановится - и он опять станет «благоговейнейшим в иереях», как он именуется в заглавии его книги, и что книга его, назначенная «на общую пользу» (как сказано в том же заглавии), действительно не лишена такого значения. Матфей Кигала, нужно сказать, был греческий иерей с острова Кипр, проживавший в Венеции, что тогда случалось часто: в XVII в. в Венеции грекам так же приятно жилось, как теперь иностранцам в Париже.

[304] Считаем нужным сделать следующее пояснение: 1) Мы будем цитировать ниже не одно, а три сочинения М. Гедеона, поэтому там, где у нас для краткости цитирования будет упоминаться одна фамилия - Гедеон - с указанием страницы, но без дальнейших пояснительных слов, читатель должен иметь в виду главнейшее из произведений этого автора - «Πατριαρχικοί πίνακες», на которое нам очень часто придется ссылаться. 2) Так как наукой принято, а нами разъяснено, что сочинение «Каталог», известное с именем Маты, в действительности принадлежит К. Икономосу, то если нам случится назвать автора этого сочинения в нашем тексте, мы будем именовать его настоящим именем (Икономос), а в примечаниях удержим то имя, какое автору присваивается в печати и литературе (Мата). 3) В подобном же роде (как Мату - Икономоса) мы будем именовать в тексте и цитировать в примечаниях и «Хронографию», известную с именем Дорофея Монемвасийского: ученым Сафой удовлетворительно разъяснено (см. наш «Обзор источников»), что автором этой «Хронографии» был Иерофей - митрополит Монемвасийский, а не Дорофей, а потому, если в тексте нам будет нужно поименовать автора рассматриваемой «Хронографии», то мы будем именовать его настоящим его именем (Иерофей), а в примечаниях удержим тот псевдоним, под которым труд Иерофея издан и известен в печати и литературе (Дорофей).

[305] Если бы мы взяли на себя задачу рассказать историю патриархов в последовательном порядке, одного за другим, рассказать хотя бы кратко, то у нас вышло бы нечто подобное тому, что написал Гедеон, но при всем уважении к нему Гедеоном мы быть не желаем: во-первых, потому, что, излагая историю патриархов турецких времен, нам пришлось бы написать столько же, сколько и он написал (т. е. 241 страницу и даже более, так как Гедеон остановился на 1884 г.), а этого, пожалуй, много для нашей скромной цели; во-вторых, сочинение Гедеона во всяком случае сочинение скучное, имеющее значение лишь в смысле книги справочной и не рассчитанной, как говорится, на «большую публику», между тем мы вовсе не собираемся погребать свой труд в ожидании немногих охотников до скучных книг, а искренно желаем, чтобы нас читали побольше. Поэтому наш план, несмотря на его несовершенство, нам более пригоден, чем какой-либо другой.

[306] Σύθας. Νεοελληνική φιλολογία. Άθήναι, 1868. Σ. 12.

[307] Frantzae Chronicon majus. Lib. III. Col. 893//PG. T. 156.

[308] Имеем в виду известного Пихлера, Гаммера, историка «Оттоманского царства», Икономоса (Мату), проф. Скабалановича, Стасюлевича («Осада и взятие Константинополя») и др.

[309] Sathas. Bibliotheca Graeca. Vol. III. Πρόλογ. Σ. 25.

[310] Historia Partiarchica. Р. 79. (Edit. Bonn.).

[311] Проф. И. И. Малышевский («Александрийский патриарх Мелетий Пигас». Киев, 1872) говорит: «Избранием Геннадия озаботились клирики (курсив автора) Константинопольские, какими были не только духовные, но и миряне из знатных фамилий города» (с. 3). Клирики времени Геннадия и из числа знатных лиц, из аристократов! В самом деле?!

[312] Historia Patriarchica. Р. 80.

[313] Не говорим уже о том, что рассказа о беседе султана с клириками, об отыскании и собрании архиереев этими последними для поставления патриарха и пр. нет у Франдзия (это уже нам известно); но и До(Ие)рофей, и Кигала дают ясно понять, что весь разбираемый рассказ в «Historia Patriarchica» есть чистейшая несообразность с исторической действительностью. До(Ие)рофей (Βιβλίον ϊστυρικόν. Венеция, 1798. Σ. 419) хотя и сообщает известия об избрании Геннадия по «Historia Patriarchica» (по ней одной), но не говорит ни о деятельности клириков, имеющей целью отыскание и созвание архиереев, ни о двояком провозглашении Геннадия патриархом, ни о посвящении его в архиереи в храме Свв. Апостолов митрополитом Ираклийским; а известную беседу султана с клириками заменяет (конечно, не без умысла) следующим известием: «Прибыл султан в город, спросил (кого - умолчено) о патриархе, и ему сказали, что патриарха нет; тогда он приказал избрать нового патриарха, руководствуясь в этом случае хитростью, ибо желал, чтобы город опять наполнился народом». А что касается Кигалы, он совсем избегает известий «Historia Patriarchica», когда ему приходится говорить об избрании Геннадия; он говорит об этом событии исключительно на основании «Historia Politica» (об известиях касательно избрания Геннадия в этом источнике речь впереди). Значит, и Иерофея, и Кигалу смущал рассказ в «Historia Patriarchica».

[314] Сравнение текста «Historia Patriarchica» с текстом «Historia Politica» в том месте, где речь идет о Геннадии, приводит к следующим результатам: «Historia Patriarchica». Р. 79: καί τούς είπε, όποιον θέλουν νακάμουν («Historia Politica». Р. 27: καί εκλεξάμενοι öv άν θελωσι); «Historia Patriarchica». Ibid.: ότι νά κάμουν πατρΐάρχην, τό έκαμε τέχνην διά νά άκούουν οί χριστιανοί ότι έχουν πατριάρχην καί νά τρέχουν είς τήν πάλιν («Historia Politica». Ibid.: έποίησε τούτο έντέχνως, ίν άκούσωσιν οί άπανταχού Γραικοί καί συναθροίζονται έν τή πόλει); «Historia Patriarchica». Р. 80: έκλεξαν Γεώργιον, ό όποίος ήτον κριτής, ήτον δέ άνδρας άγιώτατος, καί εύλαβέστατος («Historia Politica». Ibid.: έξελέξαντο Γεώργιον κριτήν, άνδρα άγιον καί εύλαβή); «Historia Patriarchica». Р. 81: έδιδε του βασιλεύς μέ τό χέρι του τό δικανίκι («Historia Politica». Ibid.: ίδίας χερσί δέσωκεν αύτώ δεκανίκιον); «Historia Patriarchica». Ibid.: έδωκέ τον καί ναόν τών άποστόλων («Historia Politica». Р. 28: έχε καί τόν ναόν τών άποστολων); «Historia Patriarchica». Ibid.: ήγάπησε πολλά τόν πατριάρχην («Historia Politica». Р. 30: ήνάπα αύτόν πατριάρχην). Ясно, что автор «Historia Patriarchica» брал фразу за фразой в порядке и последовательности, с некоторыми пропусками (один раз со значительным пропуском) из «Historia Politica» и присоединял к ним свои неизвестно откуда взятые комментарии, которые, как мы видели, не имеют под собой исторической основы. Автор, значит, работал очень незамысловато. Как известно, «Historia Politica» по своему происхождению приписывается Дамаскину, который считается и автором «Historia Patriarchica». Отсюда возникает вопрос: списывал ли автор сам у себя, т. е. написав «Historia Politica», стал ли он потом на ее основании создавать рассказ об избрании Геннадия в «Historia Patriarchica»? Или же «Historia Politica» не была его собственным трудом (а только случайно приписывается ему), и он, лишь основываясь на ней, выводил свои узоры в написанной им «Historia Patriarchica»? Решение этого вопроса превышает наши силы и средства; но как бы ни был решен этот вопрос, во всяком случае необходимо принять, что «Historia Politica» более первоначальное произведение, чем «Historia Patriarchica», которая, по крайней мере в указанном нами примере, представляет дальнейшую обработку данных первой из сейчас названных «Историй».

[315] Historia Politica. Р. 24-25 (Edit. Bonn.).

[316] В «Historia Politica» после упоминания об устроении Магометом дел в Константинополе рассказывается, что до времени избрания патриарха Магомет сделал еще много дел; но так как эти известия представляются не согласными с правильной хронологией, то мы, основываясь на изысканиях Сафы, упоминаем здесь лишь о том, сколько времени Магомет, по удалении в Адрианополь, не бывал в столице, что так важно для нашего вопроса (Sathas. Bibliotheca Graeca. Vol. ΙΙΙ. Πρόλογ. Σ. 25). Думаем, что мы не допускаем непростительной вольности, внося в рассказ из «Historia Politica» основательную заметку из Сафы.

[317] Sathas. Bibliotheca Graeca. Vol. III. Πρόλογ. Σ. 26.

[318] Этих самых секретарей султана автор сочинения «Historia Patriarchica», неизвестно почему, превратил в христианских клириков (вероятно, для того, чтобы придать больше церковности избранию Геннадия).

[319] Historia Politica. Р. 26-27.

[320] Кигала (Σ. 428) присовокупляет, что Магомет, кроме того, подарил Геннадию известную сумму денег золотом. Этот писатель, рассказывая историю избрания патриарха, держится исключительно показаний «Historia Politica», в отличие от Дорофея (Иерофея), который эту же историю (Σ. 419) рассказывает исключительно по «Historia Patriarchica». Вот еще новый факт, доказывающий, что Кигала не списывал воровски у Иерофея, как инсинуирует Сафа.

[321] Frantzae Chronicon majus. Col. 894-895; Historia Politica. P. 27-28; Historia Patriarchica. P. 81.

[322] Historia Politica. Р. 31; Historia Patriarchica. Р. 94.

[323] Sathas. Op. cit. Σ. 26; Γεδεών. Σ. 473.