Рождение дороги: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Это порфир, да, Пётр Николаевич?

— Ишь ты, разбирается!

Лица Овечкина Ванчик не видел, но в коротком хмыканье услышал одобряющую теплоту. Ванчику сделалось приятно, и он решился спросить:

— Пётр Николаевич, а как вы думаете, выйдет из меня геолог? Когда-нибудь, конечно, не сейчас.

— Геолог? А вот посмотрим, когда это «когда-нибудь» придёт. Тогда и посмотрим.

— А я институт думаю кончать, Пётр Николаевич.

— Институт — институтом. Во всякой профессии, кроме знаний, ещё кое-что требуется… — И, не досказав, что ещё требуется во всякой профессии, умолк…

К биваку они подошли уже в темноте.

— Ага, учуяли, Пётр Николаевич, как вкусно пахнет? — приплясывая около костра с поварёшкой в руке, закричал Слава.

— Учуяли, что варево у тебя подгорает, только и всего, — буркнул Овечкин, — Виталий, мешочки для образцов!..

Есть не давала всё та же лесная «мразь». Миску можно поставить на землю, но ведь надо ещё держать ложку и хлеб, а отбиваться от мошкары и комаров одной рукой просто невозможно. Виталий, кроме того, не признавал варёной «мрази», и ему приходилось то и дело вытаскивать из миски упавших туда комаров.

— Желающие могут последовать доброму примеру, — возвестил Ефрем Иванович и, держа миску в руке, стал прохаживаться около костра, одновременно работая ложкой.

«Последовать доброму примеру» пожелали Ванчик и Слава. Оказалось, получается почти превосходно. На ходу летучие кровопийцы беспокоили куда меньше.

— Эге, даже к комарам можно приноровиться,— не без удивления констатировал Слава. — Ефрем Иванович, может, вы нас и спать на ходу научите?

— Ещё сам не научился, — добродушно признался Суров.

После ужина полагалось всем посидеть у костра. Такой уж завёлся обычай.

Сидели, курили. Овечкин, Суров и Слава скупо поговорили об особенностях горного массива, в пределы которого вступил отряд. Остальные, не очень-то разбираясь в геологических терминах, молчали. Потом замолчало и начальство. Ванчик начал дремать, но пойти в палатку не хотелось: что он, хуже других?

Ваня-большой счёл своим долгом развеселить компанию. Веселил он всегда одинаково. Изобразил из куска брезента не то юбку, не то фартук, повязал сетку накомарника, как платочек, подпёр пальцем щеку и залихватски запел нарочито тонким, визгливым голосом:

У костра зашевелились.

— Полюбишь тебя, дубину такую! — весело усмехнулся профессор, — Помните, — повернулся он к Сурову, — на Вишере в тридцатом у нас дивчина — коллектор была. Такая же вот дубина. Работник — золото! И тоже всё с частушками…

— Как не помнить, — улыбнулся и Суров. — Она ещё нас мясом с жареными тараканами однажды накормила. Ох, и до чего же противно воняют! Молодежь-то, — он кивнул на молодых членов отряда, — поди, не пробовала жареных тараканов. — И рассмеялся.

Виталий, сидевший в сторонке, резким движением откинул накомарник:

— Знаете, товарищи, мне это надоело! Пётр Николаевич всё время тычет нам в нос тем, что он когда-то сам землю рыл, воду таскал или там… помои. Теперь Ефрем Иванович решил жареными тараканами похвалиться. К чему это? Если наши старшие товарищи в своё время пережили что-то трудное, тяжёлое, так зачем, спрашивается, обязательно требовать этого и от нас? Тогда время было другое. Вот вы, Пётр Николаевич, я знаю, начинали жизнь простым, не очень-то грамотным рабочим и думаете, что точно такие же сейчас у вас в подчинении. А времена изменились — изменились и люди. И вовсе не нужно навязывать им этих… жареных тараканов!

Виталий встал, губы его дрожали.

Ему долго никто не отвечал. Ванчик смотрел на коллектора, приоткрыв рот: что он, рехнулся, что ли, такое говорить? Ефрем Иванович, опустив голову, ворошил в костре угли. Овечкин, не докурив трубку, начал набивать её заново.

— Ну, знаешь… не ожидал, — первым заговорил Слава. — Не знаю, как мы теперь будем спать в одной палатке. — Он тоже встал и принялся подбрасывать в костёр хворост, хотя и без того огонь был жаркий.

— Курёнок, — пренебрежительно сказал Ваня-большой и сплюнул.

Овечкин раскурил трубку, попыхивая дымом.

— Н-да-с… Ожидать-то этого было можно. Но не думал я, что это так остро и глубоко. Запущенная болезнь, господин хороший. Трудно лечить. Но мы будем лечить. Удвоенной и утроенной нагрузкой. Почему лечить так — можно было бы и не объяснять, но я объясню. Специально для Виталия. Популярно объясню, хотя он и считает себя очень грамотным человеком. Трудностей, связанных с прошлым, вы, молодой человек, не видели и, слава богу, никогда не увидите. Они ушли вместе с ушедшим социальным строем. А возмущаетесь вы трудностями профессиональными. Они остались. На преодолении этих трудностей человек закаляется и проверяет свою любовь к профессии, свою пригодность к делу…

— На подноске воды, — перебил Трубкин, — на мытье посуды я проверяю свою пригодность к занятиям геологией?