— Мэсон!
— Что?
— Положи его в бадью и привяжи своим поясом к веревке!
Прошло несколько секунд, потом:
— Тащи, Боб!
Дрожащие руки Боба с трудом сжимали рукоятку, но все-таки он кое-как крутил ворот.
Вот показалось тело мальчика, неподвижное, покрытое жидкой глиной. Мэсон поднимался по ступенькам в стене шурфа.
Боб осторожно отвязал мальчика и положил его на траву под деревцами. Потом он стер глину и кровь со лба ребенка и плеснул на него грязной водой.
Вскоре у Островка вырвался вздох, и он открыл глаза.
— Ты сильно… ну… расшибся, Островок? — спросил Боб.
— Спи… спина сломана, Боб!
— Дело не так плохо, дружище.
— Где отец?
— Поднимается.
Молчание, а потом:
— Отец, отец! Скорей, отец!
Мэсон выбрался на поверхность, подошел и опустился на колени по другую сторону мальчика.
— Я… я… сбегаю… ну… за бренди, — предложил Боб.
— Не стоит, Боб, — сказал Островок. — У меня все переломано.
— Тебе не лучше, сынок?
— Нет… я… сейчас… умру, Боб!
— Не надо так говорить, Островок, — простонал Боб.
Короткое молчание, потом мальчик внезапно скорчился от боли. Но это скоро прошло. Он лежал неподвижно, потом спокойно сказал:
— Прощай, Боб!
Боб тщетно пытался заговорить.
— Островок! — сказал он.
Мальчик повернулся и простер руки к безмолвной фигуре с каменным лицом.
— Отец… отец… я умираю!
Прерывистый стон вырвался у Мэсона. Потом все стихло.
Боб снял шапку, чтобы вытереть лоб, и было какое-то необъяснимое сходство между его обезображенным лицом и окаменевшим лицом Мэсона.