Суть времени. Том 4: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ответить на этот вопрос людям, которые специально не тренировались в каких-то изощренных гуманитарных знаниях, очень трудно. Понимаю и сочувствую. Чудовищно трудно, но нужно. Нужно ответить, нужно! Без этого ответа — хана. Полная. Хоть «сайгу» схвати, хоть АКМ, хоть пушкой обзаведись, хоть атомной бомбой — все равно хана! Нужен этот гуманитарный ответ.

И вообще ситуация вот какая. Находитесь вы где-то, стоите на полу в комнате, а тут открывается труба, и вас начинает заливать водой. И вы понимаете, что если этой водой вас зальет до конца… Я помню такую фразу: «Объяли меня воды до души моей…» Вот когда эти страшные гнилые воды зальют до конца, то — хоть вы на школу в Хвалынске высшим классом едете, хоть в раздрызганном «Москвиче» — все равно вам хана, вы в слизь превратитесь.

Нужно каким-то образом уцепиться и вытянуть себя наверх — туда, где этой воды нет. И вот здесь, вцепившись в этот крюк, приподнявшись над ситуацией, начать искать выход. Не приподнялся (назовите это трансцендентацией или как угодно) — все. А приподниматься чудовищно трудно. И нормальный человек в нормальной стране и в нормальной ситуации не должен этим заниматься. Не должен! Надо жить и работать в пределах существующего разделения труда, получая свою долю счастья от этой жизни.

Теперь все — нет счастья. Как говорил герой Чехова: «Счастья нет и не должно быть, если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом». Все. Это время кончилось. Шанса на это нет. Вертеться в этом беличьем колесе достаточно бессмысленно, потому что это хорошо в стабильных обществах. А если общество так нестабильно — что вертеться-то? Вертись, не вертись…

Значит, надо вот так вот себя вытаскивать. И не сетовать на тех, кто умничает (никто не умничает, слышите? — никто, все делом заняты), а вытаскивать себя и понимать, в чем суть проблемы — суть времени.

За это время люди обвешали себя (особенно люди любимого мною старшего поколения) всеми веригами элементарных форм непринятия происходящего. Это хорошо, что они его не принимают. Это замечательно, что они его не принимают! Низкий поклон им за то, что они его не принимают, что у них есть эта стойкость! Но это обветшавшие формы неприятия. Это не то интеллектуальное, теоретическое, а значит, и политическое оружие, с помощью которого можно выходить из ситуации.

Капитализм кончается у нас на глазах. Он бурно, инерционно будет развиваться в Юго-Восточной Азии. Его место займет ухудшенный феодализм, и у нас есть любители звать Россию туда (и тут дело не только в лаптях и крепостном праве, тут дело в вещах похуже). И какое-то время на Западе будет бултыхаться полутехнократическая диктатура, прикрывающая свою полную нелегитимность словом «постмодерн», то есть полным произволом, релятивизмом таким.

Вот и все, что существует на сегодня. Других вариантов у мира нет. Нет возможности вернуть капитализм на Запад. Нет никаких форм легитимации капитализма. Капитализм за рамками легитимности — это фашизм. То, что мы видим в Ливии, — это и есть. Это только первые ласточки. Будет хуже, намного хуже.

Никаких возможностей хоть каким-то образом вцепиться в этот Юго-Восточный (тоже агонизирующий, но не так быстро) регион у нас нет. Мы оказываемся между молотом и наковальней.

Ни одну из живых проблем страны капитализм решить не может. Находится он в так называемой стадии первоначального накопления, из которой не хочет выходить. Эту ситуацию я тоже много раз описывал, когда есть криминальное тело и на нем полип, который надо отрезать. Но никто из представителей капитализма не хочет этот полип отрезать и обеспечить выход из первоначального накопления.

Первоначальное накопление — это способ грабежа. Местные грабители сталкиваются с международными. Международные хотят грабить в свою пользу, а местные — в свою. Страна умирает. Нужно сесть в машину и выехать за сотый километр, чтобы это понять.

Возникает вопрос о некапиталистических путях развития России. Есть некапиталистический потенциал — есть шанс на жизнь. Страшный, мучительный, но шанс.

Нет некапиталистического варианта развития — нет никакого шанса.

И отвечать на этот вопрос надо честно. В чем этот шанс, каков он, что он означает…

Очень много вопросов возникает в связи с термином «когнитариат», который вошел в Манифест. Мне это немного странно, но я постараюсь с этого и начать первую телевизионную передачу последнего — четвертого — цикла «Суть времени».

Понимаете, каждый термин сегодня трактуется по-разному. Нет единой канонической традиции использования слова «когнитариат». В принципе, это метафорическое обозначение пролетариата умственного труда. Примерно так его и использовали все ключевые философы, которые этим термином занимались: Дэниел Белл, Элвин Тоффлер и другие.

Итальянские профессора, которые были пионерами в данном вопросе, сначала шли в этой же струе. Потом они начали двигаться в сторону постмодернистов — Гваттари и других — и говорить, что это такой пролетариат информационного общества, зараженный всеми болезнями шизокапитализма. То есть они ушли в сторону.

Для нас, в рамках того, что мы рассматриваем, важно следующее. (И здесь как раз марксистская традиция очень важна, тем более, что этот термин введен людьми, не только не чуждыми марксизму, но всячески желавшими его развивать.) Есть индустриальная эпоха. Она же эта самая эпоха Модерна. Есть производительные силы, отвечающие индустриальной эпохе. И в пределах этой эпохи есть труд и капитал. То есть те, кто эти производительные силы приводит в действие, и те, кто отчуждает результат, полученный приведенными в действие производительными силами. Пролетарий приводит в действие производительные силы, а буржуа отчуждает результат.

Но производительными силами в эту эпоху являются руки рабочих и машины, с помощью которых рабочие производят вещи. При всей важности умственного труда в эту эпоху, умственный труд еще находится на подхвате, что и делает возможным определение той части общества, которая занята умственным трудом (в том числе столь важным для производства — инженеры, техники, все вкупе), словом «прослойка». Называется ли эта прослойка, как у нас, интеллигенцией или как-то иначе, но это прослойка, это не класс. И об этом в Советском Союзе достаточно много говорилось.

А вот потом у нас без всякого вывода из данного утверждения было сказано, что наука стала непосредственной производительной силой. И никто до конца не понял, сколь масштабными должны быть проистекающие из этого выводы.

Если наука, умственный труд в целом становятся непосредственной производительной силой (не силой, обслуживающей основную производительную силу, сопровождающей ее, а непосредственной производительной силой), то тот, кто уже не руками, а мозгами приводит в действие эту производительную силу, является не прослойкой, а классом. И это фундаментальное общественное изменение! У него абсолютно другая роль в обществе. Этот пролетариат умственного труда, коль скоро умственный труд стал производительной силой, является полноценным пролетариатом, то есть когнитариатом.

Теперь он является тем, кто приводит в действие эту производительную силу и у кого отчуждают процесс труда. Он эксплуатируемый — в условиях, когда основная производительная сила — наука. Это не снимает с повестки дня значения машин как средства производства вещей, но это постепенно выдвигает на первую роль новый класс, который называют когнитариатом.

Только в том случае, если наука является непосредственной производительной силой, в производственные отношения входит некий субъект, называемый «когнитариат», то есть полноценный эксплуатируемый класс.

Что происходит в России? В СССР на последнем этапе как раз и было сказано, что наука стала непосредственной производительной силой. Но никаких выводов по этому поводу сделано не было. Потому что это означало, что классическая бюрократия должна делиться с интеллигенцией, которая превращается в полноценный новый класс, не благами, которыми бюрократия готова была делиться (под бюрократией я имею в виду политическую номенклатуру), а властью. Но властью номенклатура, то бишь бюрократия наша, абсолютно не готова была делиться ни с кем. И уж тем более с этим новым классом. Который, в свою очередь, себя новым классом не ощущал.

Все, над чем я бился со второй половины 70-х годов вплоть до того, как это рухнуло, это попытка создать внутри данной среды прослойки, пропитанной мировоззрением. Новым мировоззрением, классовым. Этому мешало все: концепция бесклассового государства, классическая концепция диктатуры пролетариата, все остальное.

В итоге, став классом, по сути, в системе производительных сил и оставшись прослойкой по мировоззрению и по всему остальному, интеллигенция и грохнула как себя, так и народ. Она историческую функцию не выполнила. А выполнила, наоборот, функцию антиисторическую. И отвечает, прежде всего, за совершенные ею преступления. Как потому, что именно она (наряду с обыдленным мещанством и преступностью) поволокла «Коломбину» в стойло этого «Арлекина», так и потому, что она не осознала себя в новом качестве, чему в существенной степени помешали ее герои — и либеральные (типа академика Сахарова), и консервативные (типа Солженицына). Они все увели данную прослойку от осознания того, что она уже становится классом, а это мучительный переход из одного состояния в другое.

Номенклатура же не хотела делиться властью с новым классом, не хотела преобразовывать прослойку в этот новый класс, боялась до смерти этого нового класса и имела к этому определенные основания. В итоге она его грохнула вместе со страной. И решила, что лучше она превратится в буржуазию на обломках страны — в паразитарную, криминальную буржуазию, — чем начнет с кем-то делиться властью в обновленном Советском Союзе.

Слабейшим звеном во всей этой системе оказалась именно прослойка интеллигенции, которая должна была преобразовываться в этот новый класс, потому что ее-то и грохнули беспощадно, системно. Она в ту сторону поволокла процесс. Она этот процесс обслужила. По большому счету, она и обслужила ту же номенклатуру, которую привыкла обслуживать, только обслужила самую ее грязную и подлую криминальную часть. Получила свои «30 сребреников» — и после этого в качестве массового слоя или прослойки начала загибаться. И превратилась в самую потерпевшую, самую социально игнорируемую группу в стране. Никто не потерял столько, сколько она, в грубейшем социальном смысле.

Как я много раз говорил, если раньше средний рабочий, водитель, жил в несколько раз хуже профессора, то теперь он живет в несколько раз лучше профессора — не потому, что профессор живет так замечательно, а потому, что профессор просто загибается. И эта самая прослойка, весь этот интеллектуальный субстрат, будет первым уничтожен, если продолжится псевдокапиталистическая оргия. Он не нужен. Ликвидкому он не нужен. Ликвидком всячески намекает этому классу, что надо либо валить, либо самоликвидироваться. И все. Небольшая часть встроилась в эти отношения и играет роль некой обслуги, кто-то уехал, все остальные загибаются.

Теперь задача состоит в том, чтобы привнести в эту группу классовое полноценное сознание, что, в принципе, в условиях регресса невозможно и в условиях такой разгромленности этой группы тоже невозможно. В России XXI века нет когнитариата, равно как не было полноценного пролетариата в России XIX века.