После первых ошеломляющих дней свободы передо мной встал вопрос: что делать дальше? Как найти свое место в жизни?
Я, как узник, выпущенный из тюрьмы, стояла на перекрестке дорог, но по какой пойти? Ведь старых дорог нет, все надо начинать сначала. Погибли или рассеяны по свету родственники, друзья и знакомые, родной город стерт с лица земли. Меня охватила растерянность.
Долго я думала. И вдруг меня осенила мысль: ведь Управление гидрометслужбы Черноморского флота, конечно, скоро вернется в Севастополь. Поступлю на свое старое место старшего техника-гидролога и буду работать вместе с друзьями. С этого и начну. А пока займусь здесь каким-нибудь делом.
И вот я нашла себе общественную работу, которая укрепила почву под ногами и помогла сделать первые шаги в новой жизни.
Как-то мы с Ольгой зашли в только что организовавшуюся комиссию по делам подпольных организаций, в которой председательствовал Иван Андреевич Козлов. Я предложила Ивану Андреевичу свою помощь и попросила заданий. Он охотно согласился и поручил мне заняться обследованием квартир расстрелянных подпольщиков и составлением актов на оставшееся имущество. Теперь уже я колесила по городу не впустую, а занятая делом. Казалось бы хорошо, но новая работа стала тяжело отражаться на моих издерганных нервах. Посещая разграбленные, опустевшие квартиры расстрелянных подпольщиков, где в затхлом воздухе, казалось, еще носится дух гестапо, я чувствовала себя так, будто ядовитые испарения проникают в мозг и кровь.
Вот я зашла в квартиру Урадовых. Меня провела сюда подруга учительницы Виноградовой — соседки Урадовых, работавшей в подполье и расстрелянной вместе с ними. В комнате, как обычно, страшный хаос: мебель, вещи, книги — все перемешано. Начинаю разбираться в этих чужих вещах, ведь надо все переписать. В сущности, и переписывать нечего, ценное разграблено, остались тряпье да потертая мебель.
Старенькая швейная машина. На ней наперсток, в тряпочку воткнута иголка с обрывком нитки. Тот, кто жил здесь еще недавно, надевал этот наперсток на свой палец, шил этой иглой. Я держу в руках наперсток, долго смотрю на него. Попадаются поношенные ситцевые платья, они наводят на мысль о хозяйке, а вот недошитое пальто: ведь Урадов был портным. Я нахожу альбом с фотографиями, рассматриваю карточки — на них запечатлена чья-то прошлая жизнь. Зову соседку и прошу показать фотографии Урадовых. Из-под кучи мусора она извлекает два больших портрета Урадовых — мужа и жены. Я долго всматриваюсь в их лица, а в это время соседка рассказывает историю их ареста.
— Вечером они пошли к знакомым, на другую сторону улицы. Дома оставалась мать. Вдруг подъехала гестаповская машина, оттуда выскочили немцы, окружили дом и со всех сторон осветили яркими фонарями. Урадовы видели это из окна квартиры своих знакомых, выбежали во двор и спрятались в сарае. Может быть, их и не нашли бы, но мать — глупая старуха, с перепугу рассказала гестаповцам, что Урадовы находятся в доме напротив. Сейчас же окружили этом дом и нашли Урадовых. Забрали старуху-мать и учительницу Виноградову. После Виноградовой осталось двое маленьких детей, я решила их воспитывать…
Долго сидела я в глубокой задумчивости, вызывая в своем воображении живых Урадовых в страшные минуты их гибели. Мне казалось, что я вижу в окне яркие фонари, прорезающие тьму ночи, зловещие тени гестаповцев. Слышу топот бегущих к сараю ног… Распахиваются двери, сноп слепящего света!.. Все кончено!..
Окна комнаты, где я сижу, полузакрыты ставнями, кажется мне, что дух гестапо еще витает здесь. Я отдаю соседке старенькие платьица — пусть переделает для детей, немного кукурузы и гороха — весь продовольственный запас Урадовых. Себе беру на память об Урадовых небольшую карту Европы: война переходит туда. Урадовы следили по ней за фронтом, и я буду продолжать отмечать его линию, пока не будет взят Берлин.
Затем посещаю квартиру Волошиновых. Разгром здесь неимоверный: перевернутые кресла, книги, нотные тетради, различные вещи, обломки мебели — полы обеих комнат завалены ими будто тут происходил бой. Со стен свисают полусорванные эскизы и этюды. Мой взгляд приковала фотография молодой красивой женщины, снятой в профиль.
— Александра Андреевна Волошинова, — говорит соседка. — Дайте, пожалуйста, мне эту фотографию на память, мы с ней очень дружили.
— Берите, — отвечаю я тихим голосом, сдерживая слезы.
По книгам, картинам и этюдам, молчаливо стоящему в углу пианино можно судить, что люди, жившие здесь, любили музыку и живопись.
Много квартир посетила я и узнала много историй гибели подпольщиков.
В это же время работала комиссия по выявлению зверств, чинимых гитлеровцами. Из колодцев совхоза «Красный», из братских могил в «Дубках» и других местах извлекали полуразложившиеся трупы. Опознали многих подпольщиков. Их тела были истерзаны: с ужасными ранами, выжженными кислотой, сорванными ногтями…
Ольга — удивительная женщина с крепкими нервами и никогда не изменявшим ей спокойствием — водила меня по домам своих знакомых подпольщиков, где стояли гробы, обитые красной материей. Поднимали крышку гроба, и Ольга долго, внимательно всматривалась в почерневшие лица, ища знакомые черты.
Работая в подполье, мы знали о гестапо и отлично понимали, что нас ждет, если попадем туда. Но только сейчас мы до конца продумали и прочувствовали весь ужас гестаповских застенков.
Покончив с обходом квартир подпольщиков, я стала помогать Ивану Андреевичу в другом: приводила в порядок различные списки, составляла краткое описание деятельности всех подпольщиков Симферополя.
В комиссию беспрерывно приходили люди с заявлениями о том, что они подпольщики. Действительно, оказалось немало различных подпольных групп, созданных советскими патриотами с первых дней немецкой оккупации Крыма, то есть с осени 1941 года. Группы строились по всем правилам конспирации, по цепочке: получая и выполняя задания, члены организации не знали друг друга и понятия не имели о том, кто ими руководит. Группы не теряли связь с партизанским штабом, и работа шла беспрерывно.
Еще обходя квартиры расстрелянных подпольщиков, я слышала от людей рассказы о некоторых группах, существовавших с первых дней оккупации, основной состав которых погиб в гестаповских застенках. Но погибших заменяли другие. Были организации хотя и сильно пострадавшие, но сохранившиеся с первых и до последних дней.
Но, кроме настоящих подпольщиков, являлась в комиссию и всякая шантрапа, повернувшая теперь нос по ветру, рассчитывавшая скрыть свои прошлые грехи.
Особенно мне запомнилась группа татар, поодиночке штурмовавших комиссию в течение целого дня. Каждый из них стремительно, с воинственным видом влетал в комнату и, захлебываясь, спешил сообщить: «Двенадцатого апреля я убил семь гитлеровцев и захватил грузовую автомашину». Дальше следовал рассказ о «геройстве». Казалось, все произошло не 12 апреля, а только что. Может быть, еще одиннадцатого утром эта погань пресмыкалась перед гитлеровцами, а двенадцатого — поймала одинокую отставшую машину и перебила своих вчерашних друзей. Надо же спасать свою шкуру!
Иван Андреевич быстро разбирался с такими «подпольщиками» и гнал их вон. Но немало оказалось скромных людей, которые действительно работали в организациях, много сделали для Родины, погубили свое здоровье, но не искали всеобщего признания и не спешили «представлять доказательства». Не о славе они мечтали и не для славы работали!
В это время наши войска и техника продолжали подтягиваться к Севастополю, готовясь к штурму. 7 мая начался штурм. Беспрерывный гул стоял в воздухе. Стаи самолетов проносились в небе — одни в сторону Севастополя, другие обратно. Сколько их? Не сосчитаешь! Глядя на небо, жители Симферополя вспоминали о тучах немецко-фашистских самолетов, два года назад летевших бомбить Севастополь. Тогда сердца людей обливались кровью, а губы шептали: «Бедный Севастополь, несчастные защитники его!» Сейчас они говорили: «Кровь за кровь, смерть за смерть!» — и восхищались мощью своей армии.
9 мая Севастополь был взят штурмом. Но картина была не та, что два года назад: гитлеровцы осаждали Севастополь в течение восьми месяцев, а наши войска стояли под стенами города всего около месяца.
Рассказывали, что какой-то гитлеровский генерал, попавший в плен на мысе Херсонес, повторял одну и ту же фразу:
«Я ничего не могу понять, как могло это произойти? Укрепления, которые мы настроили здесь за два года, могут считаться неприступными. Почему же, почему же их так быстро взяли?»
Моя мстительная мечта не сбылась: не пришлось видеть, как наши загнали немцев на мыс Херсонес, сбрасывали в море.
Мне рассказывали, что некоторые гитлеровские офицеры, напившись пьяными, садились в легковые машины, давали полный газ — и летели с обрыва в море. Пришлось удерживать наших моряков, бывших военнопленных, чтобы они не пустили вслед за этими офицерами всех немцев, капитулировавших на мысе Херсонес.