— Фриц, пожалуй, заподозрит любовную историю.
«Неплохо, конечно, если фриц подумает именно так, а не иначе, но человеку чистой души невольно становится неприятно», — подумала я.
В шесть часов утра мы поднялись. Миша побежал куда-то, чтобы достать молока к завтраку и накормить меня на дорогу. В это время пришла взволнованная Толина мать.
— В городе облава, — сказала она, — проверяют у всех документы, вам нельзя выходить из дому, я прибежала предупредить.
Миша вошел, бережно неся в маленькой кастрюльке молоко.
— Вот неудача, — сказал он, узнав об облаве, — а я хотел устроить ее на машину. Ну, ничего, я знаю, какими улицами обойти облаву.
— Мне надо спешить на работу, желаю удачи, — прощаясь, сказала Толина мама.
— Кушай как следует, — уговаривал Миша, — тебе придется пройти десять километров. Попытаюсь устроить тебя на машину, но боюсь, что помешает облава.
С какой заботливостью собирал меня Миша в дорогу! Несмотря на все протесты, он вручил мне сверток с едой и даже не забыл положить в мешочек семечек, на этот раз лишь немного подгоревших.
— Погрызешь по дороге, будет не так скучно идти, — пояснил он.
Заметив у меня помятую картонную коробочку, где лежало несколько папирос, Миша немедленно выбросил ее, а папиросы переложил в маленький дамский деревянный портсигар, аккуратно сделанный и хорошо отполированный.
— В портсигаре твои папиросы не поломаются, а в коробке носить их неудобно. Это Толина работа, он сделал.
Простенький, маленький деревянный портсигар лежит сейчас передо мной. Он для меня очень дорог. Нет больше тех рук, которые его сделали, и нет больше тех рук, которые его мне подарили. Сколько могла бы рассказать эта деревянная коробочка!..
— Не бойся, — подбодрил меня Миша, когда мы вышли за ворота, — я благополучно выведу тебя на дорогу, мы не попадем в облаву.
Да я и не боялась, чувствовала себя совершенно спокойно, уверенная в том, что Миша достаточно осторожен, и вполне ему доверяла.
Возле какого-то двора, наполненного машинами, я подождала Мишу, который вел переговоры с шоферами.
— Жаль, сейчас ни одна машина не идет в Аргин, — сказал он, выходя оттуда, — но я условился с шоферами: завтра, когда ты будешь идти из Аргина в Симферополь, они подберут тебя на дороге и довезут.
Вскоре мы благополучно вышли из города на дорогу. Впереди трусила подвода. Миша бросился ее догонять, но оказалось, что она не по пути.
— Вон на ту дорогу тебе надо свернуть, — сказал Миша, — иди прямо по ней. Я провожу тебя до перекрестка.
На перекрестке мы расстались. Я несколько раз оборачивалась: Миша стоял и смотрел мне вслед.
Проселочная дорога была совершенно пустынна. Ни машина, ни подвода не нагнали меня, не встретился ни один человек. Дорога приближалась к холмам, покрытым лесом. Стояла золотая крымская осень, приятно пригревало солнце, даже стало жарко, и я сняла свое легкое пальто. Я чувствовала себя бодро, дорога не утомляла: ведь с каждым километром приближалась цель похода, а в Симферополе с нетерпением ожидали моего возвращения Вячеслав и Николай. Но мысли снова обратились к Карасубазару.
Что за чудесные люди! Невольно вспомнились прочитанные книги — воспоминания старых революционеров, которыми я раньше так увлекалась. Морозов… Bepa Фигнер… Могло ли тогда прийти в голову, что в самом недалеком будущем внезапный и страшный поворот возродит и вызовет к жизни новых Фигнер и Морозовых. Я преклонялась перед нравственно чистыми образами старых революционеров, теперь я склоняю голову перед людьми моих дней.
Неизвестной осталась для меня фамилия Миши, человека, знакомого мне только полсуток. Тогда мне не нужно было ее знать, а сейчас я об этом сожалею. Фамилия Толи — Бондаренко, ее случайно назвала женщина, открывшая мне калитку. Как звездочки в небе, промелькнули в моей жизни эти два человека, промелькнули, запомнились навсегда — и бесследно исчезли…
На половине пути повстречалась маленькая деревушка, и, как нарочно, на улице никого не было, кроме полицейского, проводившего меня долгим и внимательным взглядом. Чувствуя его взгляд, я не удержалась и обернулась, чего не следовало делать. Фигура моя, к сожалению, была приметна: одета я по-городскому, мозаично исштопанное платье чисто, хорошо разглажено, волосы уложены в тонкую сетку. Я обращаю на себя внимание, а это нежелательно и неприятно.
За деревушкой дорога подошла к краю глубокого оврага, и перед моими глазами открылась деревня, утопавшая в фруктовых садах. Слева от деревни, сразу же за нею, начинались холмы предгорья, покрытые лесом. Дорога круто шла вниз. Я спустилась в деревню. Снова встречные деревенские жители с нескрываемым любопытством осматривали меня, провожая взглядами. Пришлось обратиться к ним с вопросом: действительно ли это деревня Аргин и где живет Нюся Овечкина? Мне рассказали, что надо пройти всю деревню, Нюсин дом — последний на дальней окраине. И вот я у обыкновенной деревенской хаты, возле которой стоял большой стог сена.
Из дверей вышла высокая, худощавая старуха с загорелым лицом. Я поздоровалась и спросила:
— Нюся Овечкина здесь живет?
— Да, здесь, — ответила старуха, — я ее мать, только Нюси нет сейчас дома.
— Я пришла из Симферополя, мне Нюся нужна по делу.
— Ну что же, заходите в хату и располагайтесь там. Нюся скоро придет.