Неожиданно я встретила девушек-прачек с нашей батареи. Мы обрадовались друг другу. Они слышали, будто я потеряла сознание в пещере при выходе из потерны, была затоптана и погибла. О прачках я слышала, что они утонули, когда край пристани обломился под тяжестью толпы. А сейчас все мы встретились — живые и невредимые.
Прачки просили меня быть свидетельницей на предмет получения паспортов. Я, конечно, согласилась, записала на бумажке сведения, которые должна была сообщить, заучивала их наизусть и боялась перепутать. Все сошло благополучно, но следователь был недоволен тем, что я выступаю свидетельницей, когда дело касается людей с 35-й батареи. Да еще я сама, оказывается, с этой самой, как сказал следователь, «распроклятой береговой батареи, известной всем своей скверной славой». Злобные слова гитлеровского прихвостня наполнили меня гордостью за мою батарею: видно, крепко она насолила врагу!
Вскоре прачек увезли на работу в Германию. С тех пор я ничего о них не знаю.
Через несколько дней после встречи с прачками я выступала как свидетельница Бибика. Когда он пришел вместе с какой-то женщиной — вторым свидетелем, мы предстали перед лицом следователя. Прочтя показания, следователь нахмурился.
— Что вы знаете о Бибике? — спросил он меня.
— Я его знаю давно, он работал на водокачке батареи вольнонаемным рабочим…
Удивительно, я никогда в жизни не умела лгать. Всегда при этом мои глаза смотрели в сторону, голос становился фальшивым. А теперь я чувствовала в голосе твердость, смотрела прямо. Вот, что значит убежденность. Лгать врагу — значит бороться за правду!
— Та-ак… — протянул следователь. — Вам известно, что за ложные показания вы отвечаете и как отвечаете.
— Известно, — спокойно ответила я.
Вторая свидетельница подтвердила сказанное мною..
Бибик получил паспорт.
Я вернулась к своему столу. Ко мне подошел следователь.
— Нам нежелательно, чтобы работающие у нас выступали в качестве свидетелей! Я молчала.
Возле здания, как всегда, толпа людей: все еще не окончилась регистрация населения. От толпы отделяется человек в потрепанной штатской одежде и помятой кепке, подходит ко мне и говорит едва слышно:
— Здравствуйте, товарищ Мельник!
— Наконец-то, — облегченно вздохнула я. — Где вы пропадали? Я так беспокоилась о вас!
— Отойдемте в сторону.
Мы отошли.
— Я выжидал, думал, что удастся уйти без вашей помощи. Дело в том, Женя, что со мной два товарища, идти открыто на регистрацию мы не можем. Нам нужно три чистых бланка паспортов. С печатями… Можете вы их достать?
Я подумала.
— Три чистых бланка достать не трудно, но печати?
— Обязательно печати!
— Вы представляете, как это трудно, — возразила я, — почти невозможно: печать всегда у следователя, он запирает ее в стол, если выходит. Попробуйте-ка возьмите!
— А вы попробуйте, — и легкая улыбка скользнула по лицу моего собеседника.
— Хорошо, — решилась я, — но не ручаюсь…
— Нет ничего невозможного на свете, коммунисты все могут, — сказал он. — Запомните это.
— Я беспартийная, — ответила я, но мне стало очень приятно от его слов.
Три чистых бланка незаметно взяла в тот же день. Чтобы не подвести женщину, которая со мной работала, и скрыть следы, занесла номера паспортов в книгу, написала вымышленные фамилии.
Чистые бланки паспортов лежали в ящике моего стола под бумагами. Теперь осталось самое трудное. Каждое движение следователя не ускользало от моего внимания. Даже не глядя на него, по звукам, я определяла, что следователь вынимает печать из футляра, ставит ее на паспорт, кладет обратно в футляр…
Так прошел день. На второй, встретив своего знакомого, я сказала: