«И равнодушная природа…» Где-то Люба слышала эту фразу. Она вспомнила Федьку и драку, ей стало стыдно, и тут же заболело лицо.
Люба добрела до притихшей воды и умылась, с наслаждением чувствуя, как морская соль въедается в ссадины. Верхний зуб, четвертый справа, был выбит, придется вставлять золотой, хотя если не улыбаться — не видно, можно и не вставлять, чему теперь улыбаться…
Мать, поджав губы, молча меняла примочки, накладывая на губу подорожник. Люба лежала неподвижно, и если бы не слабость — не сжимались пальцы — да не покалывание под лопаткой, она бы чувствовала себя как в детстве, когда можно не ходить в школу. На душе было тихо.
Во второй половине дня пришел участковый и еще один дядька, в штатском.
— Кто ж вас так — усмехаясь, спросил дядька.
— Да вот… — Люба медленно подбирала слова — налетели какие-то… Я их не знаю.
— Сколько их было?
— Чи двое, чи трое… не помню. Дали по голове, я и вырубилась.
— А чего хотели?
— Известно чего — Люба попыталась кокетливо улыбнуться, — грошей у меня с собой не было.
— Кто еще был на берегу, — нетерпеливо спросил дядька, нахмурясь. — Федор Продан был?
— Федька был раньше. С Вильгельмом. И мужик с хлопчиком. Только они ушли…
— А зачем вы отнимали у хлопчика камеру? — встрял участковый.
— Да что вы. Наоборот — она уплыла. Вы у Вильгельма спросите.
Участковый хмыкнул:
— Вильгельм ушел в запой. Срочно.
Люба устала:
— Да что, собственно, случилось. Я заявление не писала…
Мужики переглянулись.
— Случилось, — сказал следователь, — что Федора Продана нашли на берегу с финкой в животе. Вот так. Ну, поправляйтесь пока. Еще увидимся.
Он пошел к двери. Милиционер потрогал на Любе простыню и тихо сказал:
— Вам бы уехать поскорей. Хоть завтра.
Любу больше не тревожили — нашлись свидетели, видели на селе троих залетных, приблатненных, заедались к мужикам возле чайной.
Вильгельм срочно вышел из запоя, навестил Любу, подарил большой кусок осетрового балыка.
— На долгую память, — объяснил он.
На шестой день от синяка под глазом остались желтые разводы, корочка с переносицы слетела, оставив белый след.
Люба густо напудрилась, ярко, как никогда, накрасила губы, вскинула сумку на плечо и поцеловала мать.
— Ну, приезжай колысь, — вздохнула Ефросинья Петровна, — проститутка…
Люба мельком взглянула на отражение в зеркале:
— Так и есть. Блядюга, причем старая.