Бутлеров: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наиболее легкомысленным из троих друзей, по словам Вагнера, был Пятницкий, наиболее серьезным — Бутлеров. Тем не менее занимались они всегда вместе и аккуратно записывали лекции, не пропуская ни одной. По этим запискам готовились к экзаменам. Один из них, чаще всего Бутлеров, читал, двое слушали и затем рассказывали то, что слышали. Книг и руководств не было никаких. На первых курсах Вагнер и Бутлеров ревностно занимались собиранием насекомых, совершая свои экскурсии в окрестностях Казани и часто удаляясь от города на десять, двадцать и тридцать верст.

Вагнер подчеркивает в своих воспоминаниях, что зоология увлекала их своей живой связанностью с природой. Лекции же «сухого немца-профессора», который читал этот предмет, были, по отзыву Вагнера, очень скучны, и читал их «немец» по немецкому учебнику.

Этот «сухой профессор», Эдуард Александрович Эверсман (1794–1860), был действительно немец, принявший, правда, русское подданство, но говоривший по-русски очень плохо, несмотря на то, что провел в России почти всю жизнь и очень много путешествовал по Уралу и оренбургским степям. За сорок лет своих путешествий он собрал большое количество ценных зоологических экземпляров, но обогатил ими не русский, а Берлинский музей, куда пересылал лучшие свои находки. В «Естественной истории Оренбургского края», написанной им, оказалось много ошибок, как и в других его описаниях русской флоры и фауны, но все же, как первые работы в этой области, они имели некоторое значение для последующих исследователей.

Однако всем студентам было известно, что открытием ряда новых и интересных животных, описанных Эверсманом, — наука была обязана не ему, а Павлу Романову, препаратору Эверсмана. Это был человек едва грамотный, но одаренный от природы, любознательный охотник и ревностный коллекционер. Эверсман часто посылал его в отдаленные и продолжительные экскурсии в киргизские степи, на Алтай, к берегам Балхаша и Аральского моря для собирания зоологических коллекций, и всегда Романов возвращался с богатой добычей.

Эверсман был мало общителен со студентами, лекции читал вяло и однообразно, придерживаясь старых немецких учебников. В противоположность профессору, Романов охотно делился опытом и знаниями со студентами и своими увлекательными рассказами завоевал науке немало искренних и горячих приверженцев, Вагнер и Бутлеров среди них были самыми ревностными. По совету Романова, готовясь к будущим экскурсиям, друзья уделяли много внимания и чисто физической подготовке.

Бутлеров выделялся среди сверстников физической силой и ловкостью. Он был тяжеловат и неуклюж и никогда в жизни не танцовал, но в физических упражнениях и акробатике мало кто мог с ним соперничать. Стоило побывать в Казани какому-нибудь силачу или жонглеру, как через несколько дней Бутлеров уже показывал друзьям те же самые упражнения и приемы.

Бутлеров и Пятницкий упражнялись пудовыми гирями и любили при случае показывать свою силу. Так, например, приходя к Вагнеру и не заставая его дома, Бутлеров нередко оставлял у него вместо визитной карточки выгнутый из кочерги свой инициал, букву «Б».

Весенними вечерами друзья любили гулять у стен кремля, над которыми высилась старинная татарская башня царицы Сююмбеки. Со стен крепости и с бульвара открывался живописный вид на разлившиеся воды Волги и Казанки. Множество больших лодок, груженных самыми разнообразными товарами, пользуясь водопольем, проходили в эти дни с Волги через Кабан и покрывали Булак.

Возвращаясь вечером домой по главной улице, Вагнер забирался на плечи Пятницкому, Бутлеров накрывал его шинелью, отчего получалась фигура колоссального роста. Прохожие в ужасе шарахались в сторону, уступая дорогу великану, подолгу смотрели вслед загадочной фигуре, а старушки крестились и вздыхали.

Беззаботные дни юности Бутлерова окончились несчастливой экспедицией в киргизские степи.

Добравшись до ставки хана в Букеевской степи, экспедиция разделилась. Отец и сын Вагнеры и Бутлеров отправились на восток, а Киттары с Пятницким поехали на юг, на соленые озера, к берегам Каспийского моря.

Главная цель экспедиции сводилась к собиранию коллекций растений и насекомых. Бутлеров не мог принимать особенно деятельного участия в собирании коллекций. Он был несколько близорук и в поле, на экскурсиях, даже на охоте надевал очки. Его всегда должен был кто-нибудь сопровождать и указывать на растения, птиц и бабочек, если он не натыкался прямо на них.

В конце лета, в Гурьеве, Бутлеров, как рассказывает Вагнер, тяжело заболел. Подозревая тиф, отец Вагнера решил прервать экспедицию и везти больного в Симбирск.

Больного, находившегося в очень тяжелом состоянии, доставили в Симбирск, куда немедленно был вызван его отец. Михаил Васильевич самоотверженно ухаживал за сыном, у которого оказался брюшной тиф. Но, поставив на ноги сына, он сам заразился тифом. Почувствовав себя больным, Михаил Васильевич поспешно возвратился в Бутлеровку и здесь вскоре умер.

Неожиданная смерть друга-отца и перенесенная болезнь тяжело сказались на душевном и физическом состоянии Бутлерова. Понадобилось немало времени, чтобы он смог вернуться к занятиям. Возвратился в Казань он не один, а со своими тетками. Они переселились из деревни в город, чтобы создать юноше необходимые условия для занятий и полного выздоровления.

Можно думать, что трагический исход последней бутлеровской экскурсии оказал значительное влияние на юного естествоиспытателя. С этих пор его интересы все более и более сосредоточиваются на химической лаборатории. Огромное влияние на все возрастающий интерес Бутлерова к химии оказали профессор Карл Карлович Клаус и в особенности бдестящий русский химик Николай Николаевич Зинин, положивший начало мировой известности Казанского университета как «колыбели русской химии».

2. ЗАЧИНАТЕЛИ РУССКОЙ ХИМИИ

Нет такой области науки, в которой русские ученые не сказали бы своего нового, а часто и решающего слова. Огромный вклад в мировую сокровищницу знаний внесли и русские химики, среди которых выдающееся место занимают Ломоносов, Бутлеров и Менделеев.

Важнейшую проблему естествознания — проблему строения вещества — решает на наших глазах физика и химия, основоположником которой был Ломоносов. Огромное значение в решении этой проблемы имеет учение Бутлерова о строении молекул — структурная теория — и учение Менделеева о строении атомов — периодическая система.

Ломоносов оставил после себя немного учеников в прямом, буквальном смысле слова, но, несомненно, он является создателем русской науки, лучшие представители которой всегда отличались высокой идейностью, патриотизмом и теоретической последовательностью.

«Зачинателями самостоятельного русского направления в химии», по словам Д. И. Менделеева, были Александр Абрамович Воскресенский и Николай Николаевич Зинин, жившие в середине XIX века. Почему же не гениальному Ломоносову, а Воскресенскому и Зинину приписывает великий русский ученый честь «зачинателей» русской химии? Почему не Петербургской Академии наук, где была основана Ломоносовым первая химическая лаборатория, а Казанскому университету присвоила история славное звание «колыбели русской химии»?

Труды Ломоносова, опубликованные в его время на латинском языке, как доказано советскими учеными, были известны многим ученым во Франции и в других странах. Гениальные идеи великого русского ученого были частично использованы и присвоены его зарубежными современниками. Но до конца ни один из них не был способен оценить содержание ломоносовских идей в химии.

В 1915 году А. Смит, один из честных представителей науки капиталистических стран, говорил:

«В ту эпоху, когда все прочие верили во флогистон, световую и тепловую материю и спрятали свои весы, потому что показания их противоречили этим воззрениям, Ломоносов верил, что свет обусловлен волнами в эфире, а теплота движением частиц, он пользовался весами и игнорировал флогистон. Он был современный химик. Задолго до Лавуазье он отличал элементы (атомы) от соединений, и за 75 лет до Либиха он построил первую лабораторию для преподавания химии».

Но признание гения Ломоносова в химии пришло через полтораста лет после его смерти.

В первой половине XIX века в недрах крепостнической экономики России шла жестокая борьба новых, капиталистических элементов с отжившими, сковывающими развитие страны феодальными порядками. Весь ход экономического развития России толкал к уничтожению крепостнической системы. Развитие русской фабричной промышленности выдвигало на арену истории новые классы, начинавшие играть в общественной жизни страны все более значительную роль.

Разночинная интеллигенция оказывала революционизирующее влияние на общественное сознание, на научную мысль, от которой новая экономика требовала неотложного решения все более широкого круга задач.

В университеты пришли новые слушатели — разночинцы и мелкие служилые дворяне, из среды которых быстро выдвинулись молодые ученые, занявшие по праву, а не по воле случая профессорские кафедры. Среди них блистали имена Пирогова, Остроградского, Лобачевского, Воскресенского, Зинина и многих других. Им-то, вышедшим непосредственно из аудиторий русских университетов, и было суждено стать зачинателями самостоятельных русских направлений в различных областях науки.

Чтобы «удовлетворить всем требованиям, обращенным к нему, как к новому русскому химику, — говорит Д. И. Менделеев о Воскресенском, — он читает в университете, в педагогическом институте, в институте путей сообщения, в инженерной академии, в пажеском корпусе, в школе гвардейских прапорщиков и удерживает эти места, пока не народился сонм свежих русских сил, могущих его заменить. Плодом такой усиленной педагогической деятельности является то множество русских химиков, которое и дало Воскресенскому прозвище «дедушки русских химиков». Чтобы указать, какую охоту к разработке химических знаний, какую любовь к делу, какую основу самобытного развития этих знаний в России внушали чтения Воскресенского, достаточно сказать, что в числе его учеников были Н. Н. Бекетов, Н. Н. Соколов, Н. А. Меншуткин, А. Р. Шуляченко, П. П. Алексеев и множество других лиц, укрепивших как в ученом мире всего света, так и во всех концах России и на многих практических поприщах значение русских химиков… Принадлежа к числу учеников Воскресенского, я живо помню ту обаятельность безыскусственной простоты изложения и то постоянное наталкивание на пользу самостоятельной разработки научных данных, какими Воскресенский вербовал много свежих сил в область химии».

Еще большее право на имя зачинателя самостоятельного русского направления в химии имеет сверстник Воскресенского — Николай Николаевич Зинин.