— Она еще не влезла к вам в постель? Она ведь вас обожает, милый, я знаю.
— Дядя Ник чересчур суров с нею, поэтому ей хочется сочувствия. Но не в постели. Она об этом и не думает, и черт меня забери, если я сам думаю.
— У вас должны быть тут друзья.
— Есть несколько, но они свободны по вечерам, когда занят я.
— Но у них, хоть у кого-нибудь, есть свое жилье… квартира?
— Нет. — Я отвечал без особой охоты, потому что внезапно понял, куда она клонит. А у меня как на грех настроение для всяких хитроумных постельных планов было неподходящее. Правда, даже в это время и в этом месте-в уголке бара утром в понедельник — она, как и прежде, казалась мне самой красивой женщиной, — а если говорить честно, то единственной по-настоящему красивой женщиной, — которую я видел в жизни; но у меня не было настроения уговариваться с нею о любовном свидании в четверг или в пятницу. Даже если его можно было устроить, в чем я сомневался.
— Понятно. Своего жилья у них нет. — Джули подняла брови — они были не слишком густые, но четко прорисованные и поднимались очень красиво. — Веселая же у вас была жизнь, милый Дик!
— Да, не такая, как вам нравится, Джули. Не забывайте, что всего несколько недель назад я был младшим клерком на прядильной фабрике. Вы положительно несете вздор, мисс Блейн.
— А ну сейчас же замолчите и перестаньте нудить. Мне пора. Только сначала ответьте: будем мы видеться чаще или нет?
— Конечно, постараемся. Но этим придется заняться вам.
— Знаю. Это будет нелегко. Но я что-нибудь придумаю.
Однако вышло так, что в эту неделю мы виделись очень часто без чьих-либо возражений и без усилий и стараний со стороны Джули. Эта странная история началась в тот же понедельник вечером. После второго представления я сидел в уборной дяди Ника, который разгримировывался и переодевался (я всегда делал это очень быстро, но дядя Ник любил снимать грим и костюм не спеша, между разговорами и бокалом шампанского), как вдруг вошедший мальчик-посыльный сказал, что какой-то господин на служебном подъезде хочет видеть Гэнгу Дана по очень срочному делу. Этот господин ничего не предлагает купить: у него срочное личное дело. После минутного раздумья — он не жаловал посетителей — дядя Ник велел мальчику привести его наверх.
Посетитель был худой бородатый человек лет пятидесяти с небольшим, похожий на Бернарда Шоу, только меньше ростом и невзрачнее. На нем был костюм из егеровской ткани, который в то время считался непременной одеждой теософов, социалистов и вегетарианцев.
— Я чрезвычайно благодарен вам за то, что вы согласились принять меня, мистер Дан…
— Моя фамилия Оллантон, — сухо сказал дядя Ник. — Гэнга Дан — просто сценическое имя. И если вы пришли поговорить об Индии, то должен вам сказать, что я никогда там не бывал.
— Ах, какая жалость! Нет, дело не в том, что я хотел поговорить об Индии. Я там тоже не бывал. Но я полагал, что вы индиец и поэтому скорее всего выслушаете меня с сочувствием. А теперь, боюсь, моя просьба о помощи покажется вам лишенной всякого основания. Моя фамилия Фостер-Джонс — через дефис: Фостер-Джонс. Вам она знакома, я полагаю. — И он умолк в ожидании ответа.
— Нет, незнакома. А тебе, Ричард? Кстати, это мой племянник Ричард Хернкасл. В номере он был молодым индийцем и исчезающим велосипедистом.
— Здравствуйте! Какой же поразительной ловкостью вы должны обладать…
— Я — нет, это все дядя, — ответил я. — А фамилию Фостер-Джонс я слышал, но речь шла о суфражистке миссис Фостер-Джонс…
— Совершенно верно, совершенно верно. Моя жена. Я здесь от ее имени. Меня сюда привели двое друзей… я редко хожу в мюзик-холл, но они считали, что мне надо рассеяться. И когда я увидел ваше изумительное представление, мистер Оллантон, передо мной забрезжил слабый луч надежды. Вот почему я здесь, сэр. — И он умоляюще взглянул на дядю Ника.
— Продолжайте, мистер Фостер-Джонс, — сказал дядя Ник с притворным равнодушием, хотя я видел, что он заинтересован. — Так в чем же дело?
— Мистер Оллантон, — торжественно произнес Фостер-Джонс, — я надеюсь, вы согласны, что женщинам должно быть предоставлено право голоса.
— Нет, не согласен. Правда, я часто думаю, что и у большинства мужчин следует его отнять. Они совсем безголовые.
— Боже мой, боже мой! — У Фостер-Джонса было такое лицо, словно он сейчас упадет в обморок. — Тогда я не знаю, что делать. Если я не нашел в вас сочувствия, то, полагаю, мне не следует продолжать.
— Как вам угодно. Но вы можете хотя бы сказать, что вы имели в виду, когда просили о встрече со мной.
Фостер-Джонс помолчал, словно не зная, что ответить, затем произнес слова, которые, очевидно, поразили дядю Ника:
— Я хотел, чтобы вы помогли исчезнуть моей жене.
— В самом деле? — Глаза у дяди Ника загорелись.
— Конечно, не на сцене, а по-настоящему… В жизни… Во время митинга… Боже мой! Теперь я сказал вам слишком много.
— Вам лучше рассказать все. Даже если мы и не сможем помочь вам, то обещаем сохранить все в тайне, правда, Ричард? Договорились. Пожалуйста, мистер Фостер-Джонс.