— Но компрендо!
Тогда толстяк ударил себя кулаком в груды
— Я — Франциско! Компрендо?
— Да! — кивнул я. — Компрендо. Ты — Франциско! Толстяк обрадовался, выкатил глаза и показал на них пальцами:
— Охос! Комирендо?
— Компрендо. Глаза!
Франциско схватил себя за коричневые уши так, что они чуть не оторвались… Всё понятно! Глаза, уши. Он вдруг успокоился, хитро уставился на меня и, показывая на мои глаза, спросил:
— Это?
— Охос!
— Это? — Он показал на нос.
— Парис! — сказал я.
Франциско снова схватил том Маршака, захлопал красной обложкой.
— Эстэ рохо! — Он показал на свои красные губы. — И эстэ рохо, высунул язык, — эстэ рохо! Компрендо?
— Компрендо! Рохо — красное! — выпалил я и показал на красную майку Рослого. — И эстэ рохо!
Тут Франциско вдруг подскочил, как футбольный мяч, выбежал за дверь, и через минуту его голос уже гудел на палубе. Он что-то рассказывал, выпучив глаза, показывая на меня пальцем, а грузчики иронически улыбались: «Неправда!» Тогда Франциско прибежал в каюту, схватил меня за руку и потащил на палубу. Грузчики окружили нас. Франциско поискал вокруг себя, что бы мне показать. Потом ткнул на небо:
— Эстэ?
— Бланко! — выпалил я наугад.
Он показал на красный флаг на мачте.
— Рохо, — сказал я. Это я знал.
— Эстэ? — показал он на свои глаза.
— Охос.
Кубинцы изумлённо закачали головами, а Франциско хлопнул меня по плечу.
— Профессор! Гранд профессор!
Я засмеялся и хлопнул по плечу его.
— Это ты профессор. Ты меня учил.
Он выкатил могучую грудь, важно похлопал себя по ней и произнёс целую речь, из которой я понял, что он учитель, учит ниньос — маленьких детей, а летом помогает разгружать суда. И он сделал движение, словно взвалил на спину доску. Ведь из этих досок будут строить для его ниньос школы!
— И я — ниньо? — засмеялся я.
— Но, ту — профессор! Ту гранд профессор! Тебя надо наградить.
Тут Франциско схватился за голову, вспомнил про сомбреро, и мы снова пошли в каюту.
— Ты кушал пинью? — спросил меня Франциско.