Титаник. Псалом в конце пути: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В буфетную из столовой доносятся взволнованные, отрывистые голоса родителей. Джейсон понимает: наступил ответственный момент, сейчас они примут решение.

— …не может быть и речи… дом… ремонт… наука… наука!., и сколько же?., все говорит за то… развитие мальчика… а уроки?., с годами значение науки возрастет… а свежий воздух?., одно условие…

Наконец голоса умолкают. Потом родители смеются, и Джейсон понимает, что телескоп будет куплен. Через мгновение дверь отворяется, на пороге стоит отец, лицо у него сияет.

— Твоя мама сошла с ума, — говорит он. Из столовой доносится голос матери:

— Джон, как ты можешь так говорить!

— У тебя будет телескоп. И скрипка.

— Скрипка?

— Да, таково условие. — Отец приседает, и его лицо приближается к лицу Джейсона. — И я думаю, мама права, — говорит он. — Она считает, что ты и так рассматриваешь слишком много препаратов и альбомов. А теперь у тебя будет еще и телескоп, но за это ты должен каждый день не меньше часа прилежно заниматься на скрипке. Понимаешь?

Джейсон кивает.

Джейсон остановился. Он увидел себя в зеркале, выставленном в витрине. Высокий, широкоплечий, костюм под пальто был ему тесноват. Каштановые волосы, голубые глаза. Под мышкой футляр со скрипкой. Это не тот инструмент, который был у него когда-то, этой скрипкой он обзавелся гораздо позже, уже после двадцати. С тех пор скрипка не раз реставрировалась, ей многое пришлось пережить.

Джейсон видит себя, каким он был в детстве: высокий рыжий мальчик с большими глазами. В том, верном, времени все, все было иначе. Ему кажется, что он даже помнит свой прежний смех, журчащий, легкий, — где он теперь, тот смех?

Ему нравилось играть на скрипке, но смотреть в телескоп было гораздо интересней.

С того места, где он стоит, ему виден купол собора Святого Павла, в лучах восходящего солнца его цвет напоминает цвет парного мяса.

Но ему сейчас не хочется думать о другом.

Бог злой?

Джейсон улыбается своему детскому вопросу.

Это лишь тень улыбки, почти добродушная.

Зимой начинаются эпидемии. Кварталы, где живут бедняки, страдают от них, трепещут перед ними; так и видно, что за серыми разбитыми окнами живет страх. Дождь заливает улицы. В подвалах и тесных перенаселенных квартирах начинаются болезни. Вспыхивает эпидемия дифтерии, неизбежная, как прилив и отлив. Потом — тифа. Днем люди спешат по улицам, занятые своими делами, по вечерам из трактиров доносится пение. Но отец поздно возвращается домой, он каждый вечер поздно возвращается домой. На его лице белый налет усталости. За окном дождь или туман. Всегда или дождь, или туман. Он тихо разговаривает с матерью, голос его звучит глуше, чем обычно, он как будто прячется в самой глубине горла. Отец говорит об условиях, отрывисто, staccato. В таких условиях люди уже не могут жить, говорит он. Сегодня, прежде чем пойти домой, он снова смотрел статистику. Она хуже, чем когда бы то ни было. Вместе с комиссией он посетил девятикомнатный дом в Спитлфилдсе, где на шестьдесят трех человек приходится всего девять кроватей. Подумать только, шестьдесят три человека! Там все стены пропитаны инфекцией. Канализация не работает. Она там нигде не работает. Он еще помнит лето пятьдесят восьмого, когда из-за вони было невозможно перейти Вестминстерский мост, не зажав рот и нос влажным носовым платком. Вода в реке была зеленая и слизистая. Прилив гонял по ней грязь туда и обратно. А крысы! Они бегали по всему Лондону, даже по Букингемскому дворцу, куда время от времени проникали по трубам.

Джейсон и сам их видел. Эти маленькие серые комочки страха мелькали порой на заднем дворе или перебегали через улицу среди бела дня. При мысли о них у него начинало покалывать в затылке и под мышками.

— Единственное, чего нам теперь недостает, так это холеры, — говорит отец. — Мы ждем первых случаев. Некоторые бездомные живут в отхожих местах — другой крыши над головой у них нет. А мы молимся Богу и ведем статистику. В Лондоне тысячи людей питаются только тем, что находят на улицах. Некоторые наловчились и пробираются в канализационные трубы, выходящие в Темзу, там они граблями шарят в нечистотах, ища металлические предметы или что-нибудь, что можно продать. Только половина детей учится в школе. Нас тревожит положение с питьевой водой. Необходимо кипятить воду даже из городских колонок. Слава Богу, что хотя бы идут дожди.

Джейсон немного пристыжен, он не поднимает глаз от уроков. Ему хотелось бы спросить у отца, не могут ли они вместе нанести на новую звездную карту орбиту Марса. Но он понимает, что сейчас это неуместно. Отец слишком устал. И Джейсону стыдно, что он, несмотря ни на что, разочарован. Отец борется с многоголовым чудовищем, с Гидрой, которую он вместе со всеми своими комиссиями не может победить. Зачем же он борется, если знает, что все равно проиграет? Джейсону стыдно.

— Налить тебе бренди? — спрашивает мать. Отец кивает с отсутствующим видом.

— Мы посетили сегодня еще один дом, — говорит он. Его голос сочится, подобно черному дыму. — Одна комната. Ирландская семья. Шестеро детей, четверо из них девочки, старшей — тринадцать. Двое младших больны дифтеритом. В комнате одна кровать, стол и солома в углу. Младшему ребенку уже нельзя было помочь, он умер у нас на глазах. У матери цинга в ранней стадии.

— Вот, — говорит мать, — выпей. — Она протягивает отцу рюмку.

— Трое старших — две девочки и один мальчик — работают на спичечной фабрике. Ты бы видела их руки! Пожалуй, можно понять тех, кто предпочитает, чтобы их дочери занимались проституцией. Тогда они по крайней мере приучились бы мыться.

— Джон!

Мать бросает испуганный взгляд на Джейсона, склонившегося над учебниками.

— Полиция утверждает, что в Лондоне семь тысяч проституток. Думаю, на самом деле их восемьдесят тысяч, а может, и все девяносто. Но они хотя бы моются.

— Джон…

— Нам следует взять пример с Парижа. Там публичные дома находятся под надзором врачей. Медицинский контроль два раза в месяц. Сегодня я видел одну девочку… ей оставалось уже недолго. От священника она отказалась. Она имеет лишь смутное представление о Боге. Да это и неудивительно, если она не знает даже своей фамилии. Но она сказала: «Я думаю, что могу отличить хорошее от плохого. То, чем я занималась, — это плохо», — сказала она. Плохо. Ходила ли она в школу? Нет. Семьи она не знает и не помнит. Выросла в одном из заведений, или как там теперь называют эти незаконные гнезда, где вылупляются дети… — Доктор замолкает под взглядом жены. — Она умирала, — говорит он. — Умирала без религии и даже не умея читать. Но в глазах у нее был вопрос. То, чем она занималась, — это плохо, сказала она. До последней минуты она крепко держала меня за руку.