…Лежит Цанка и краем глаза видит, как из пещеры выползла длинная, тонкая змея, ядовито шевеля язычком, подползла спокойно к нему, проворно перелезла через руку, забралась на грудь, с нахальством уставилась в лицо, потом свернулась в калачик и стала расти в человеческий образ, и по мере ее увеличения чувствует Цанка, как продавливается его грудь, как тяжело ему становится дышать, как гадливо пахнет трупным и пещерным запахом этот образ, как омерзительно смотрит он в его лицо своими выпуклыми глазами сквозь увеличительные линзы очков… О, Боже мой! Так ведь это Бушман!
— Да, я, — улыбнулся хитровато пришелец. — Как дела, Цанка?.. Да. Вижу, что худо. Полысел весь, поседел, состарился.
— Ты бы пережил, что я, — посмотрел бы я на тебя.
— А что, хуже Колымы разве бывает?
— Хм, Колыма это цветочки, там ты один страдаешь… А теперь у меня горе великое — всю семью потерял.
— Знаю, знаю, Цанка, только не все, что кажется на земле горем, — горе, а счастье — счастье.
— Это как понять?
— А вот так. Оказывается, люди на земле вообразили мнимые ценности и в погоне за ними жизни не видят, а ценности под носом, доступны и очевидны, но человеческая плоть глупа, ненасытна и кощунственна.
— Замолчи, Андрей Моисеевич, мне надоели сегодня морали. Я всех детей потерял, одиноким остался.
— Знаю, знаю, Цанка дорогой, — улыбался по-прежнему Бушман, — не переживай, Бог дал тебе детей, он и забрал их. Наступит время, и ты может быть увидишься с ними, если будешь вести себя хорошо.
— А что, я себя плохо веду? — возмутился Цанка.
— Не знаю, я не Бог, чтобы тебя оценивать, но знаю одно, что тебе надо терпеть…
— Сколько еще можно терпеть? — злобно вскричал Арачаев. — Успокойся, Цанкочка, недолго… До конца жизни. Ха-ха-ха, — захохотал Бушман.
— И когда эта жизнь проклятая кончится?
— Так, Арачаев, так, — засуетился Андрей Моисеевич, стал сразу строгим, даже вытянулся в недовольстве. — Так говорить нельзя… Категорически нельзя. За такие разговоры нас может наказать Всевышний.
— Хм, при чем тут я и ты? — теперь усмехнулся Цанка.
— Как это при чем — мы давно одной судьбой повязаны, с тех пор как по дороге на Верхоянск сошлись… Помнишь, как мы с тобой в одной шкуре лошади спали? Вот с тех пор и соединились наши души. Просто ты этого не ощущаешь, потому что ты черствый человек, а я все переживаю, и тогда переживал, всегда о тебе забочусь, хожу рядом с тобой.
— Ну и как тебе рядом со мной? — в шутливом тоне спросил Цанка.
— По-разному, по-разному, — стал перебирать пальцы физик.
— А как ты себя чувствовал, когда я воевал под Москвой? Небось жарко было?
— Стоп, стоп, Цанка… Не путай… Там, где воюют, убивают друг друга люди, там не до Бога, там сатаны в образе людей дерутся за мнимые богатства и земли…
— По-твоему, я, мой брат Басил и все красноармейцы — сатаны?
— Нет, вы невольные слуги сатаны, а нам туда вход запрещен. В том месте только черти водятся.
— Так ты что, в ангелах ходишь? Или у Бога за пазухой? — Перестань, Арачаев… Что это за кощунство? Как тебе не стыдно? — замахал руками Бушман. — Не ожидал я от тебя такого. — А ты, Андрей Моисеевич, с каких это пор стал в Бога верить? — все еще издевался Цанка.
— С тех пор, — в тон ему ответил физик, — как ты меня в потоп кинул.
— Неправда, — вскричал Арачаев, насупил брови, нахмурился, — неправда! Ложь! Лучше бы и меня тогда с тобой унесло. Не видел бы я всех этих страданий.
— Ну, дорогой, извини, — теперь вновь ухмылялся Бушман. — Тогда ты один в живых остался — тебе повезло… И не забывай, что благодаря мне… Так вот — раз ты выжил один из всех, ты теперь и страдай один за всех… Я ведь тебе говорил, что в жизни просто так ничего не бывает: потеряешь одно — найдешь другое, и наоборот.
— Не нужна мне эта жизнь, не нужна — пошел вон, ублюдок, — задергался Цанка, закричал в ярости.
Бушман сидел на прыгающей в гневе груди Арачаева, как на необъезженной лошади, держался за плечи собеседника, в страхе моргал глазами, боялся потерять очки.
— Успокойся, успокойся, ненормальный, — говорил он в спешке. — Что ты болтаешь? Что несешь ересь? Да за такие слова знаешь что можешь получить? Ты даже представить не сможешь!