— Таких не знаем… Но там в основном живут все из Дуц-Хоте… А ты что — фронтовик?
— Да.
— А какого звания?
— Капитан.
— А медали, ордена есть?
— Есть, а что?
— Слушай, земляк, не окажешь ты нам любезность?.. Всего десять минут.
— Окажу, а что надо?
— У нас бригадир здесь — одна дрянь, он все время попрекает нас, что чеченцы не воевали. Будь другом, пойдем с нами — покажись перед ним.
— Ну пошли, — взбодрился Арачаев.
По дороге разговорились.
— Как вам живется здесь?
— Какая жизнь, — отвечали девушки, — голодаем, нищенствуем. На работу не берут — говорят, все бандиты и воры. Многие болеют. Хоронить людей не успеваем, а сколько погибло в пути… Ужас, что с нами сделали эти твари… Да и здесь на каждом шагу глаза колют — издеваются. Вон еле на работу устроились, а бригадир так и зовет — изменники, предатели, даже в табеле рабочего времени против наших фамилий написал — воры, тунеядцы и дезертиры.
Вскоре вошли в мрачное, большое помещение вроде ремонтной мастерской. Внутри гулял сквозняк, под крышей чирикали воробьи, воняло соляркой и удобрениями. Пройдя мимо груды угля и сломанной техники, вошли в освещенную, теплую комнатушку. За большим, заваленным бланками, пепельницей и пустыми стаканами столом, сидел грузный мужчина — на вид ровесник Арачаева, еще несколько человек, женщин и мужчин, сидели сбоку на лавке.
— Опять опоздали, сучки, — гавкнул тот, что сидел за столом, потом, увидев за спинами девушек высокого военного, вжался в стул, смотрел выжидающе, исподлобья.
— Мы не сучки, бригадир, сам ты сука, — на ломаном русском языке ответила одна чеченка. — А это наш земляк — фронтовик, герой… Покажи ему свои награды, — обернулась она к Цанке.
Офицер замялся, не знал, как вести себя. За одно слово «сучки» хотел избить негодяя. А демонстрировать грудь в наградах ему расхотелось.
— Ну, расстегни шинель, покажи награды, — просили девушки.
Цанка повел плечами, был в досадном смущении, жалел, что попал в такую ситуацию.
— Да откуда у него награды? — осмелел бригадир. — У чеченцев никто не воевал, все вы изменники Родины, предатели.
— Что ты сказал? — надвинулся на него Арачаев, кровь хлынула ему в лицо, задрожали руки. — На, смотри, смотри, — и он стал лихорадочно расстегивать пуговицы, раскинул полы шинели, выставил грудь перед носом бригадира. Тот встал со стула, грязными пальцами дотронулся до ордена Славы, дыхнул в лицо военного самогонным перегаром.
— А справки есть у тебя на эти вещицы? — ехидно спросил бригадир.
— Ты что мне «тыкаешь»? — возмутился Арачаев, уже хотел схватить грубияна за грудки, но в это время его обхватили обе девушки-землячки, оттеснили назад.
— Не связывайся с ним. Это свинья, грязи не оберешься. Уходи, — хором кричали они ему на чеченском языке. — Хватит… Спасибо тебе. Уходи.
Минут через двадцать Цанка шел по пустынной, ухабистой, промерзшей дороге в колхоз. Дурацкий инцидент остался позади, он думал только о семье, о предстоящей радостной встрече, об улыбках детей. В его кармане лежали четыре дешевые конфеты, купленные на вокзале в Алма-Ате для детей, он еще раз ощупал их, сам себе улыбнулся, шире сделал шаг. Вскоре увидел идущего навстречу человека. Они быстро сближались.
— Цанка! — вдруг вскрикнул мужчина, вскинул в восторге руки. — Цанка, ты ли это?
Только по голосу узнал Арачаев односельчанина Шовхала Ясуева, так похудел, осунулся, постарел его земляк, стал маленьким, хилым, сморщенным. Долго обнимались, восторгались встрече. Вдруг Шовхал сделал серьезный вид.
— Цанка, ты извини, сам знаешь, возможности не было. Ты ведь был на фронте… Прими мои соболезнования.
Арачаев тоже погрустнел.
— Да, потерял я брата. Прямо на глазах погиб Басил.