— Ешь на здоровье, — сказала она, снимая с печи чайник, — сейчас и чалмакъ[41] — чай будет готов.
Баки-Хаджи, засучив рукава, сел по-татарски на нары и приступил к еде. Взяв кусочек пирога, он щедро окунул его в горячее масло, сунул в рот и долго с удовольствием жевал: умела Хаза готовить, особенно для муллы.
Долго молчали, старик не выдержал и, вытирая рукой жирные губы, спросил:
— Где Кесирт?
— Даже не знаю, Баки.
Когда они оставались одни, Хаза всегда называла так упрощенно-ласкательно сельского муллу.
— А кто знает? — возмутился старик.
Разукрашенная большая пелка для чая выпала из рук старухи, не разбилась, и по глиняному полу покатилась под нары. Тяжело дыша, Хаза долго доставала ее, все причитала:
— Чтоб тебя съели голодные собаки! Как далеко закатилась, будто ноги выросли!
— Что ты там под нарами лазаешь? — всерьез крикнул старик. — Где Кесирт? Почему ты ничего не знаешь?
Хаза выползла из-под нар, долго возилась над тазиком, ополаскивая кипятком пелку, и затем, не поворачиваясь лицом к старику, тихо, с покорностью сказала:
— Что я с ней могу сделать? Не сложилась судьба у дочки… Не везет нам в жизни. Видимо, Богу так угодно… А Кесирт давно живет своим умом. Если бы не она, кто бы нас кормил? На мельницу редко кто приходит… Да и что ей здесь делать… Пусть живет своей жизнью. А то, как и я, здесь помрет в одиночестве.
— Хватит, хватит ныть, — перебил ее Баки-Хаджи более спокойным, даже виноватым голосом.
— А что, всю жизнь я в одиночестве в этой глуши. Одна зимняя ночь здесь чего стоит, — уже тверже заговорила Хаза, наливая в посуду калмыцкий чай.
— Так ты хоть знаешь, чем она там занимается? — вновь перебил ее старик.
— Знаю. Позора от нее не будет… А занимается она торговлей… Не от хорошей жизни… Говорит, что к зиме уедем мы отсюда, то ли в Грозный, то ли в Гудермес. Там, она говорит, большие города. Есть работа. И главное, никто не будет тыкать, кто ты и какого ты рода.
Старик попытался отпить глоток чая, обжег рот.
— Ты что это, спятила что ли? — вновь вскипел он. — И ты дура, и твоя Кесирт дура. Куда это вы собрались ехать? Кто вас туда пустит?
Неожиданно для муллы Хаза посмотрела прямо ему в лицо и добродушно улыбнулась, обнажая беззубый рот, сощурив бесцветные тусклые глаза.
— Мне-то ты такое сказать можешь. И я роптать не буду, а вот как ты это Кесирт скажешь — не представляю. Слава Богу, что хотя бы в этом она не в меня. Молодец — дочь!
Во дворе дружно залаяли собаки, послышался конский топот. Старики с удивлением замолкли, Хаза выбежала наружу.
— Добрый день! Ваша здесь? — услышал Баки-Хаджи родной голос младшего брата.
Через минуту запыханный, весь красный с ветра, с капельками влаги на усах, низко пригибаясь в дверях, ввалился Косум.
С детства живя под благодатной, надежной кроной старших братьев, Косум никогда ни о чем не заботился. Жил вольготно, себе в радость; он знал, что за него думают, работают, решают. Даже после расстрела Алдума он не изменился: часто веселился, транжирил все, что мог, скрыто от братьев пил и гулял.
— Вот это дело, — весело крикнул он, без церемоний усаживаясь на нары, поближе к еде, и грязными, пропахшими конским потом руками хватаясь за чепелгаш.
— Ты хоть бы руки помыл и бисмил[42] сказал, — без строгости проворчал Баки-Хаджи, поближе подвигая к брату поднос с едой.
Давно уже поседела голова Косума, и дети его взрослыми стали, но как был он младшим капризным братом, так и остался. Много раз и Баки-Хаджи, и покойный Алдум ругали Косума, стыдили, давали подзатыльники, но всегда это было с любовью и жалостью, как самому младшему и всеми, особенно родителями, любимому.
Не обращая внимания на замечание брата, Косум уплетал еду.
— Тебе чай сейчас налить или чуть позже? — спросила тихо Хаза.
— И сейчас и позже, — с набитым ртом ворчал Косум, погруженный весь в это дело.
[41] Чалмакъ — калмыкский.
[42] Бисмил (арабск.) — укороченное бисмиллахирохманирахим — священное для каждого мусульманина слово, перед началом любого дела.