— А что я? Я как и все. Что мне, за спины прятаться?
— Не за спины, — с грубостью в голосе перебил его Цанка, — а лезть куда попало не надо. Понял?
— Да.
Снова замолчали. Стало слышно, как убаюкивающе, печально журчала речка.
— Как наш родник, — печально сказал Басил.
Старший Арачаев промолчал, повернулся к реке, долго о чем-то думал, потом раскашлялся, закрывал с силой рот.
— Ты совсем больной, брат, — жалобно прошептал Басил.
— Ничего, пройдет, — Цанка глубоко вдохнул, смаяно харкнул в сторону. — Знаешь что, Басил, — продолжил он, отворачиваясь от брата, — если что случится, поставишь камень на родовом кладбище между камнем отца и могилой Кесирт и сына… Хорошо?
— Что-то не о том ты заговорит, брат. Перестань… Что ты несешь?
— Это я так, на всякий случай.
— Ты, брат, должен жить, — выдавил из себя смех Басил, — мы без тебя, как птица без крыльев… Так что если со мной что случится, ты лучше на том же месте мне поставь могильный камень.
— Что ты болтаешь, — вскричал Цанка, — не приведи мне Бог видеть такое… Я и так настрадался, хватит.
— Да что ты раскричался, — также вскипел Басил, — не одно и то же где умирать? Все равно Бог един. Наши души он и там и здесь одинаково примет.
— Так-то оно так, просто на могилку может кто и придет хоть раз в году, вспомнит хорошим словом.
— Кто вспомнит, тот и без могилки вспомнит. Вон посмотри — наш дядя Баки-Хаджи и его жена Хадижат умерли, сколько раз их навестили любимые дочки? Не успели похоронить родителей, как передрались из-за богатства отца, а на кладбище они и дороги не знают.
— Это тоже верно, и все-таки…
Снова замолчали. Из землянки, где жили солдаты, густо валил дым. Днем разжигать костер Нефедов запрещал, только по ночам готовились жидкая, горячая похлебка и бесцветный чай. Кто-то из воинов затянул красивым, высоким голосом грустную русскую народную песню о любви, о родном крае. Несколько нестройных голосов ее поддержали. Пели очаровательно. Мир ожил, очеловечился. Стало теплее и даже свободнее.
— Командир ругаться не будет? Вдруг услышат? — встревожился Басил, крепче обхватывая винтовку.
— От такой песни не ругают. А если услышали бы, было бы неплохо. Пусть знают, суки, что мы еще живы.
— А красивые у русских песни.
— Все народные песни красивые… Какой у него голос… Это молодой паренек — Савельев… Совсем ребенок… Жалко его, по матери скрыто плачет.
— По матери и я плачу… И скрыть слез не могу…
— Я тебе сейчас кипятку принесу, подожди, — сказал Цанка, исчезая в ночной гуще.
Минут через десять Цанка вернулся, осторожно неся две солдатские кружки с чаем. Обнимая попеременно ладонями горячую посуду, грели руки, изредка с наслаждением делали по глотку.
— Слушай, Цанка, а эта война, если помрем, нам как Газават зачтется?
— Ты лучше не умирай, — мрачно усмехнулся старший Арачаев.
— И все-таки? — не унимался Басил.
— Не знаю, Газават война против неверных.
— А что, немцы разве не неверные?
— Да, скоты они, — зло выдавил Цанка.