— Вероятно, но ручаться я не стал бы. Стараюсь, чтобы между мной и Гнилью была хотя бы пара переборок.
Вооружившись фонарем, Руди прошел по ковровой дорожке в конец коридора и полез в очередной занавешенный проем. Через секунду-другую снаружи осталась лишь его левая рука — та, что с тростью. Вскоре она поманила Зика пальцем: иди, путь свободен.
По ту сторону перегородки света оказалось предостаточно — даром что серого и блеклого.
Пока он протискивался в щель, Руди успел снять маску. Стоило Зику увидеть свободно дышавшего человека, бороться с искушением стало выше его сил. Он сорвал респиратор и втянул ноздрями воздух, зловоннее которого в жизни не знал и прекраснее тоже, ибо доставался он без усилий.
С каждым глотком к нему возвращалась жизнь.
— Я могу дышать! Тут воняет, как на помойке, но я могу дышать!
— На поверхности даже самый свежий воздух отдает дымом и серой, — признал Руди. — Внизу не так плохо, но на верхних этажах он застаивается, потому что движения здесь никакого. Под землей мы, по крайней мере, гоняем его туда-сюда.
Оглядев маску, мальчик заметил, что цвет фильтров изменился:
— Мне нужны новые фильтры. Только ведь их должно было хватить на десять часов…
— Сынок, а ты сколько уже здесь торчишь, по-твоему? Никак уж не меньше, поверь мне на слово. Но тут ничего страшного нет. С тех пор как прошлой весной тот верзила-негр ограбил поезд конфедератов, фильтры в подполье идут по пенни за фунт. А если и прижмет, в этой части города полно защищенных туннелей. Главное, запомни правило: между тобой и Гнилью должно быть не меньше двух перегородок.
— Запомню, — пообещал Зик, ибо совет казался вполне дельным.
Из какого-то отдаленного уголка грандиозной башни донесся отрывистый треск. По всему строению прокатилось громкое эхо и постепенно растаяло.
— Что это было? — спросил Зик.
— Будь я проклят, если знаю, — отозвался Руди.
— По-моему, это где-то внутри.
— Верно мыслишь, — произнес калека.
Покрепче обхватив трость, Руди оторвал ее от пола и приготовился открыть огонь.
За первым всплеском шума последовал второй, теперь его ни с чем было не спутать: несколькими этажами ниже что-то обрушилось.
— Не нравится мне это, — проворчал Руди. — Надо бы спуститься.
— Нельзя! — сердито зашептал Зик. — Звук шел снизу. Нам надо наверх!
— Дурак! Вот сунемся туда, кончится лестница — и бери нас кто хочет.
На этом их спор и скис, потому что в другой стороне послышался еще один звук — громче и непонятнее предыдущего. Над головами у них зашумели какие-то мощные машины; со свистом и грохотом на башню надвигалась некая громада… быстровато надвигалась.
— Что за…
Зик так и не закончил вопроса. В один из верхних этажей врезался чудовищных размеров дирижабль, всей массой гондолы и раздувающихся, распухших от газа баллонов налетел на стену, отскочил к соседнему зданию, срикошетил опять и совершил окончательную несчастливую посадку на верхушке башни. Стекла в окнах задребезжали, и мир заходил ходуном, точно как во время недавнего землетрясения.
Руди торопливо нацепил маску, так же поступил и Зик, хотя обидно было до слез. Калека бросился к лестнице, словно здание и не сотрясала сверху донизу дрожь.
— Вниз! — скомандовал он и неуклюжей побежкой исчез во мраке.
Мальчик остался без фонаря и не знал даже, что с тем стало. Сбивчивый топот Руди бил по ушам не хуже, чем завывания ветра и глухой стук, с которым колотился о стены дирижабль. Когда Зик добрался наконец до лестницы, вздыбившаяся тьма поманила его в свою утробу, но он пересилил себя и тронулся к вершине башни.
А потом тьма стала гуще и хлынула со всех сторон — обрушилась на него, как вода, как земля, как сам небосвод.
13
Брайар осушила кружку воды и еще одну. И спросила, что там насчет пива.