Дело было так: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она несла сумку, чемодан и мою маленькую сестру и шагала энергично, прямая, как всегда, радуясь приезду в родной мошав. Я уже говорил, что она была невысокой, как и бабушка, но походка у нее была легкая, и так же легко она шла и по этой тропе, несмотря на груз и тяжелый, неподвижный полуденный жар Изреельской долины.

— Прекрати ныть, — говорила она мне. — Вот увидишь — еще немного, и нас догонит кто-нибудь с телегой.

И действительно, почти всегда появлялся какой-нибудь мошавник с телегой и подвозил нас в Нагалаль. И хотя каждый раз это был кто-то другой, всегда повторялось одно и то же — он окликал маму: «Привет, Батинька», — замедлял лошадь, а она на ходу, не останавливаясь, забрасывала на телегу чемодан, усаживала мою сестру со словами: «Сиди и не двигайся, я уже поднимаюсь!» — потом пристраивала возле нее наши сумки — ее и мою — и, наконец, пробежав рядом с телегой шага три, легко отталкивалась, взлетала в воздух и опускалась в телегу очень точным, умелым, вызывающим зависть движением. Я каждый раз удивлялся ей заново, хотя давно уже понял, что это самое обычное дело для всех, кто в те времена рос в деревне, возился с лошадьми и ездил на телеге.

А я всегда оставался на дороге последним — вот мошавник уже цокает языком, торопя лошадь, и мама начинает поторапливать меня: «Беги! Ну беги же, Меир! Шевели ногами, иначе останешься здесь один». Она немного наклоняется ко мне, и я вижу перед собой ее улыбающееся лицо и две протянутые руки, и тогда, изготовившись, точно пророк Илия, который, «препоясав чресла свои», бежал рядом с колесницей царя Ахава[57], я тоже начинаю бежать что есть сил, с трудом догоняю большое, ростом с меня, заднее колесо — оно уже кружится и шуршит совсем рядом со мною — и протягиваю руку, чтобы мама поймала меня и потянула к себе. Мое тело на миг взмывает в воздух, и вот я уже рядом с ней, еще запыхавшийся, сердце колотится от пережитого страха и волнения, но я уже сижу точно, как она, свесив ноги через задний край телеги, и тропа, неустанно перетираемая колесами, уже проносится под моими ступнями, как быстрый поток, и приятный запах соломы и пыли поднимается от нее к моим ноздрям.

Сестра смотрела на меня с насмешкой, а мошавник, не обращая никакого внимания на маленькую семейную драму, только что разыгравшуюся за его спиной, спрашивал маму: «Ну так что слышно у вас в Иерусалиме?» — сообщал, что видел очередное стихотворение моего отца в пятничном номере газеты «Давар», а потом рассказывал, что нового в мошаве: еще кто-то получил штраф из автоинспекции, одна из собак заразилась бешенством после укуса шакала, и ее пришлось убить, а наш дедушка Арон в очередной раз сбежал из дома. Мама не отвечала, но багровая волна поднималась от ее шеи ко лбу.

Мы въезжали в центр мошава, сходили с телеги, говорили спасибо — «скажите и лошади спасибо» — и шли к дому бабушки. Вот аллея кипарисов, вот дедушкин особенный цитрус, вот бабушкин капающий мешочек с творогом, а вот и она сама — обнимает, восклицает: «Ой, Батинька, как хорошо, что ты приехала, может быть, ты сумеешь…» — и, как обычно, тут же присоединяет к этому вступлению очередные просьбы и мольбы и немедленно начинает жаловаться на все обиды, которые она претерпела в последнее время: «Ты себе не представляешь, что он мне сделал…»

Она очень ценила свою старшую дочь. Не раз просила маму выступить на ее стороне в каком-нибудь очередном споре, а когда в семье возникали «проблемы», всегда откладывала их выяснение на то время, которое обозначалось словами: «Вот Батия приедет…» То бишь «Батия приедет и решит», «Батия приедет и даст совет». Мы и сегодня еще, спустя годы после маминой смерти, по привычке говорим иной раз: «Вот Батия приедет…» — и тут же смущенно улыбаемся.

— Может, зайдем в дом? — предлагает моя мама своей маме, а мне велит глянуть, что происходит во дворе. Она не хочет, чтобы неприятный разговор шел снаружи и в моем присутствии. Но бабушку это не беспокоит. Ее внуку не повредит, если он будет знать, что устраивают его бабушке ее соседи, ее сыновья, ее братья, ее муж.

Я отворачивался, но прислушивался ко всему, что они говорили. Мне были интересны не только те истории, которые рассказывала бабушка Тоня, но и те, которые рассказывали о ней, в особенности те, что рассказывали мама и ее сестра Батшева. Во-первых, потому, что им лучше всех были знакомы повадки их незаурядной матери, а во-вторых, потому, что мне вообще были более интересны женщины нашей семьи. Я любил их рассказы, их живые насмешливые разговоры, их физическую близость, их занятия и даже их внешнее сходство со мной и мое с ними. Большинство мужчин в нашей семье — высокие, как дядя Арон, и даже выше, и только я и мой дядя Яир — такие же низкорослые, как наши женщины — бабушка Тоня, мама, ее сестра, моя сестра и моя дочь (только «бой-баба» Батия была «высокая и красивая»), да и телосложением я тоже больше похож на них. В сущности, вплоть до той поры, когда я вырос, окреп телом и начал работать в хозяйстве вместе с Менахемом и Яиром, я даже ощущал себя как еще одна из женщин семьи, и это было странное ощущение. Помимо чувства причастности и того факта, что я по сей день выкручиваю половые тряпки на женский манер, оно даровало мне также полные интереса минуты. В то время как другие мальчишки бегали и дрались друг с другом, водили и чинили тракторы, стреляли из пистолетов, натравливали собак на кошек и скакали на лошадях, я сидел на «платформе» бабушки Тони и слушал истории, которые всегда начинались со слов: «Дело было так»:

— Дело было так. Я была совсем молоденькой девушкой и совершенно не знала жизни…

— Дело было так. Когда он сказал, что бросится в Иордан…

— Дело было так. Твоя мама сидела на «платформе» и чистила обувь для всех и вдруг видит — к ней ползет здоровенная змеюка. А она — даже с места не сдвинулась! Подождала, пока змея подползла совсем рядом, и ка-а-ак ударит ее по голове большой сапожной щеткой! Трах — и убила!

И еще у нее были истории, которые начинались словами «когда я была девушкой». Эти слова тоже стали нашим семейным выражением, которым пользуется теперь каждый, кто делится своими воспоминаниями. Стоило бабушке начать:

«Когда я была девушкой» — я уже знал, что сейчас появятся снег, и лед, и волки, и сани, и ягоды из леса, и сам лес, и река. Она рассказывала о белых и красных песках Ракитного и о мастерских, где из этого песка делали цветное стекло, о своих занятиях в «гимназии», которыми она очень гордилась, о долгих поездках в бесконечно длинных поездах, о высоких и красивых русских офицерах, которые «подмигивали мне в вагоне», о семейных посиделках вокруг самовара и десятках выпитых при этом чашек чаю, о домашних вареньях и консервированных фруктах, о бочках капусты и мешках картошки и лука, без которых нельзя было пережить тяжелую зиму. И еще она рассказывала о той образцовой чистоте, что царила в доме ее матери, бабушки Батии, как будто желая сказать, что ее собственные требования в отношении чистоты — не личный «заскок», а семейная традиция, которую она ревностно хранит.

Много лет спустя, когда мои книги были переведены на русский, я был приглашен в Москву на встречу с читателями, для которых язык бабушки Тони и дедушки Арона был родным языком. И там я получил комплимент, которого не получал ни в каком другом месте. Они сказали мне, что, хотя я не пишу по-русски, я — русский писатель. Я сказал им, что это меня не удивляет, потому что на меня повлияли четыре великих русских рассказчика — Николай Гоголь, Владимир Набоков, Михаил Булгаков и бабушка Тоня, о которой они в Москве, возможно, еще не слышали, но которая была совсем, как Гоголь, — тоже рассказывала замечательные истории и тоже родилась и выросла на Украине, только Гоголь родился в селе под названием Сорочинцы, а бабушка Тоня — в селе под названием Ракитное, которое она произносила как «Ракитнэ», и это «Ракитнэ» всегда вызывало у меня представление о чем-то маленьком, уютном и очень красивом.

Глава 18

Самыми интересными из всех бабушкиных историй были рассказы о дяде Ицхаке. Бабушкин брат был одним из первых пасечников в Долине и вообще слыл мастером на все руки. К тому же он был замечательным строителем и, хотя диплома не имел, а был всего лишь почти инженером, тем не менее спланировал и построил много жилых домов и других зданий в своем Кфар-Иошуа. Он даже возвел там водонапорную башню, а уж это в высшей степени профессиональная работа. А еще дяде Ицхаку и его техническим талантам была уготована важная роль в судьбах героя этого рассказа — того американского пылесоса, за которым он, если помните, отправился вместе с Уайти на железнодорожную станцию Тель-Шамам.

Бабушка рассказывала, что потребность вечно что-то мастерить овладела ее старшим братом уже в самом нежном возрасте. В два с половиной года он схватил молоток и принялся ползать по всему дому, заколачивая гвозди в деревянные полы.

— На него кричали, ему запрещали, его наказывали — ничего не помогало…

В конце концов, прабабушка Батия выделила ему квадратный метр пола в углу кухни, и вот — не прошло и недели, как весь этот угол засверкал металлом, сплошь покрытый головками вплотную вбитых гвоздей.

Их младший брат, дядя Яков, получил в наследство от прабабушки Батии ее рост и красоту, но был очень смуглым, — как, впрочем, и многие другие из членов нашей семьи. Ицках не был так хорош собой, но материнские глаза цвета морской волны все-таки тоже унаследовал. И однажды, когда дядя Яков ухаживал за некой «девицей из Хайфы», а ее родители заподозрили, что он «не нашей крови», дело было так: «Пришлось привести к ним дядю Ицхака, чтобы показать, что в нашей семье водятся и другие голубоглазые».

Но дядя Ицхак был героем и многих других, куда более волнующих и пугающих историй. Бабушка рассказывала, например, что в три года его умыкнули цыгане.

— Они связали нашего маленького Ицхака веревками и посадили в мешок, а через три дня полиция царя Николая нашла его в этом мешке на вокзале в Фастове.

А однажды в детстве, когда бабушка и ее братья жили еще в далеком Ракитном и была очень холодная зима, Ицхак убедил сестричку прижать язык к металлическому крану во дворе, и дело было так: ее язык приклеился к замерзшему металлу, и она не могла его оторвать.

Я ощутил физическую боль. Меня прошиб холодный пот. Я не понимал, как это она сидит здесь, на своей веранде, под жарким солнцем Долины, и говорит со мной как ни в чем не бывало, когда на самом деле она стоит там, на занесенном снегом дворе, и ее язык прилип к холодному металлу.

— И что же случилось?

— Меня отделили.

— Как?! — испуганно спросил я, уже рисуя в воображении нож, кровь и страдальческие крики.

— Моше спас меня с помощью теплой воды и деревянной ложки. Но знак остался. Вот, посмотри, — она высунула язык и дала мне рассмотреть его вблизи.

Короче говоря, не случайно дядя Исай попросил именно дядю Ицхака, а не дядю Моше, встретить его пылесос в Тель-Шамаме. Он знал их обоих и понимал, что хотя в некоторых случаях нужны доброта и воображение, но в других предпочтительней человек надежный и крепкий, со здравым смыслом и умелыми руками, который сможет в одиночку выгрузить тяжелый ящик с поезда, поднять его на телегу, благополучно доставить в Нагалаль и там открыть, как следует быть, не нуждаясь в посторонней помощи. А кроме того, сказала мама, у дяди Моше принципов было еще больше, чем у дедушки Арона, и закрытый ящик, да еще присланный из Америки, мог вызвать у него тяжелые идеологические подозрения.

[57] …пророк Илия… бежал рядом с колесницей царя Ахава — см. 3 Цар. 18, 46.