— Вот что, Матрена Карповна, если хотите, чтобы Василий поскорее на ноги встал, кормите его получше. Хоть из-под земли, но доставайте еду.
Мать горестно слушала.
— Эх, батюшка, батюшка, век за твою доброту поклоны отбивать буду. По старым временам яичек бы тебе за все хлопоты, чебачка, водочки… Да где ж все это в лихую годину возьмешь?.. Не обессудь, родимый, прими за свои благородные хлопоты вот хоть пятерочку. — И она протянула ему зажатую в руке бумажку. Но Водорезов, выпучив глаза, сердито закричал:
— Прекратите! Лучше ему на эту пятерку молока хоть стакан купите. — И, собрав свой чемоданчик, ушел. Он никогда не брал денег с бедных пациентов.
Очутившись под открытым небом, Водорезов остановил свой взгляд на якушевском доме. «Зайду к Александру Сергеевичу, — подумал доктор. — Уже вечер, и он наверняка у себя».
Предчувствие его не обмануло. Хозяин сам распахнул дверь парадного. Был он одет по-домашнему просто. Мятые брюки с широкими штанинами, на ногах парусиновые туфли, любимая сатиновая косоворотка с незастегнутой верхней пуговицей. Близоруко щурясь, хрипловатым простуженным голосом воскликнул:
— Ах, Николай Григорьевич! Как великолепно, что зашел! Давненько не виделись. Откуда и какими судьбами?
— От ваших соседей, — откашлялся доктор, — от Смешливых.
— Да, да, — подхватил Якушев, — совсем недавно пережили такую трагедию, и опять беда в дом. — Теперь с Васей…
— Он уже вне опасности, — улыбнулся Водорезов.
Александр Сергеевич самолично раздел в коридоре неожиданного гостя, поставил в угол чемоданчик с медицинскими принадлежностями.
— А у меня уже один гость сидит. И тоже неожиданный. Мой любимый ученик.
В кабинете Якушева сидел человек отнюдь не студенческого возраста. На вид ему было лет тридцать — тридцать пять. Среднего роста, с твердыми плечами и широким смуглым лицом, отмеченным шрамом над верхней губой. Большие сильные руки уверенно покоились на коленях, обтянутых габардиновыми комсоставскими бриджами. Гимнастерка на нем была также военная, но со следами споротых петлиц. На широком, несколько холодноватом лице блуждала вежливая улыбка, да и глаза были какими-то замкнуто-холодными.
— Знакомьтесь, — представил их друг другу Александр Сергеевич. — Зубков Михаил Николаевич. Доктор Николай Григорьевич Водорезов.
Они пожали друг другу руки, и Николай Григорьевич отметил, что у Зубкова на левой руке лишь половина мизинца.
— В перестрелке лишились? — спросил Водорезов.
У Зубкова удивленно подпрыгнули стрелки бровей.
— Как догадались?
— Зачем догадываться, — усмехнулся Водорезов, — я ведь в одном лице хирург, терапевт и невропатолог. Однако главным образом хирург.
— Махновцы, — улыбнулся Зубков, и его лицо сразу утратило неприступное выражение. — Сунулся неопытным мальчишкой в первый бой, вот и досталось.
— Отметка эпохи?
— Выходит, так.
Пребывавший в отменном настроении Александр Сергеевич охотно пояснил:
— Миша еще мальчиком добровольно пошел в ЧОН, а потом в Красную Армию.
— А чуть позднее в шахту, — прибавил Зубков, и Водорезов тотчас подумал: «Так вот отчего руки у него такие сильные».
Александр Сергеевич, улыбнувшись, продолжил:
— А потом — к нам в техникум на студенческую скамью. Вот и рассказали мы тебе, Николай Григорьевич, его биографию.
Доктор прищурился, пригладил жесткий ежик волос.
— И сколько же вам было, уважаемый Михаил Николаевич, когда сели на студенческую скамью?
— Да немало, — засмеялся Зубков, — что-то около двадцати семи лет. Моя Маша уже успела двоих детей на белый свет произвести. А учиться было так трудно, что, если бы не великодушная помощь Александра Сергеевича, едва ли вытянул бы.