Увлеченный своим занятием, он не сразу обратил внимание на осторожный стук в дверь и прислушался лишь после того, как этот стук повторился несколько раз. «Кто бы это мог быть?» — настороженно подумал он. Нашарив босыми ногами шлепанцы, Якушев поспешил в коридор и, не открывая окованной толстым железным листом парадной двери, сиплым от одышки голосом спросил:
— Кто там?
— Отоприте, пожалуйста, Александр Сергеевич, — раздался неуверенный голос.
Днем на Аксайской почти никогда не грабили, поэтому хозяин дома без колебаний сбросил засов и цепочку, потянул на себя потускневшую от времени медную ручку и замер от удивления: на пороге в светлой рубашке, подпоясанной тонким кавказским ремешком со множеством сверкающих насечек, в белых, старательно отутюженных брюках стоял плечистый молодой парень. В огромной руке свернутая трубочкой тетрадка казалась безнадежно затерянной.
— Я к вам по делу, Александр Сергеевич, — смущенно пробасил неожиданный гость. — Вы меня наверняка не знаете.
— Да как же не знаю, — рассмеялся Якушев, вглядываясь в бровастое лицо и колечки спадающих на загорелый лоб волос. — Вас вся округа знает, а мои ребятишки души в вас не чают. Слышите, как во дворе их любимица Мурза лает? Это она благодаря вам у нас оказалась. А о других ваших подвигах я уж и не говорю.
— Да уж какие там подвиги…
— Ладно, ладно, Ваня Дронов, выкладывайте лучше, в чем дело.
Помощь ваша нужна, Александр Сергеевич. Задачка не решается.
На лбу у Якушева вспухли бугристые складки.
— Задачка? — пробормотал он удивленно. — Какая такая задачка, позвольте вас спросить?
— Да по алгебре, — помялся сосед. — У нас вечером консультация, а у меня не сходится. Я же на рабфак поступаю.
— Как так на рабфак? — отступил в глубь коридора Якушев. — Насколько мне известно, вы же кузнецом на заводе Фаслера трудитесь.
Дронов смутился еще более:
— Так ведь это же днем, а подготовительная группа на рабфаке занимается вечером. Вот как, стало быть.
— Ну-ну… тогда пройдемте, — пригласил его Александр Сергеевич.
В кабинете сразу стало тесно оттого, что туда вошел огромный плечистый Дронов. Он сел у заваленного книгами, чертежами, пузырьками с тушью и лекарствами письменного стола и застыл в положении, о каком говорят «словно аршин проглотил». Боясь прикоснуться к зеленому сукну, он неловко держал на коленях тяжелые руки и неотрывно смотрел на книжные полки.
— Книг-то сколько! — вырвалось неожиданно у него. — А вот на верхнем ряду корешки запыленные.
— Не дотягиваюсь, ростом не вышел, — как-то беззащитно усмехнулся Александр Сергеевич. — Да вот и астма препятствует.
Дронов увидел на уголке письменного стола скомканную серую суконную тряпочку, догадался, что именно ею вытирает Якушев пыль, и, не спрашивая разрешения, взял. Почти не поднимаясь на носках, он старательно протер корешки книг на самой верхней, недоступной хозяину полке. Александр Сергеевич с восхищением наблюдал за тем, как на его могучей спине двигаются лопатки — вот силища-то!
— Ладно, ладно, — проговорил он с напускной ворчливостью, — давайте-ка лучше сюда вашу тетрадь, молодой человек. — Он пробежал глазами колонку цифр и сердито покачал головой: — И еще хотите, чтобы получилось, достопочтенный юноша? Да у вас же тут ошибка на ошибке сидит и ошибкой погоняет. Последовательность действий правильная, по вычисления никуда не годятся. Садитесь поближе и следите за моим карандашом.
Остро отточенный красно-синий карандаш беспощадно прошелся по колонке цифр, зачеркивая одни и вписывая другие. На своей щеке хозяин дома чувствовал горячее дыхание Вани Дронова.
— Вот так номер! Всего четыре поправки, и далее все пошло как по маслу. А я-то, лопух, недоглядел…
— Вы не лопух, Ваня, — поправил его Александр Сергеевич. — Вы попросту рассеянный субъект. А рассеянным в математике быть нельзя, ибо ничего не достигнете. Забудьте на время эту задачу, а я вам напишу новую. С ней и попробуйте справиться.
Он вырвал из начатой тетради листок, быстро написал на нем аналогичное уравнение, строговато изрек:
— А теперь садитесь-ка на мое место, милостивый государь, и решайте.
— Я — милостивый государь? — незлобиво проворчал Дронов. — Я пролетарий.
Александр Сергеевич снял пенсне и, рассматривая гостя близорукими глазами, от души расхохотался.
— Молодой человек, ну что поделаешь? Милостивый государь — это та форма обращения, к которой я привык с восьми лет, а слово «товарищ» употребляю лишь с двадцатого года. Так что извините за старомодность и решайте. Когда добьетесь результата, позовите. Я отлучусь в другую комнату по своим хозяйским надобностям.
Через несколько минут из кабинета донесся веселый басок: